Гражданскому обществу - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / / В России у меня осталось немного друзей. Интервью с Вальдемаром Вейсом, президентом Фонда „Меркурий” 

В России у меня осталось немного друзей. Интервью с Вальдемаром Вейсом, президентом Фонда „Меркурий”

В России у меня осталось немного друзей. Интервью с Вальдемаром Вейсом, президентом Фонда „Меркурий” 30 октября 2014, 13:18 автор: - Редакция сайта -

Вальдемар Вейс - общественный деятель, аниматор, тренер и эксперт в области работы неправительственных организаций, налаживания партнёрских отношений / коалиций и связей, сотрудничества между организациями и другими секторами, ведущий и супервизор. Инициатор сотрудничества со странами Восточной Европы. Любитель поднебесных путешествий. В течение 9 лет был активным деятелем и сотрудником в польской общественной организации MONAR (профилактика наркомании, оказание помощи бездомным, больным ВИЧ и СПИДом и т.д.) в Зелёна-Горе и Ново-Сули, а потом в городе Еленя-Гура, Згожелец и Валбжих. В течение 2 лет занимал должность представителя еленя-гурского воеводы по вопросам профилактики наркомании. С 1993 г. связан с Обществом „Юпитер”, преобразованным в 2004 г. в Фонд „Меркурий”. В период с 1996-2001 начальник двух радиостанций: Радио „Юпитер” в Еленя-Гуре и потом также Радио „Валбжих”. Инициатор и создатель Регионального Центра Поддержки Инициатив Неправительственных Организаций, а также коалиций и союзов организаций в Нижней Силезии. Является президентом Фонда „Меркурий” и Нижнесилезской Федерации Неправительственных Организаций.

С Вальдемаром Вейсом, президентом Фонда „Меркурий”, о его многолетнем сотрудничестве с россиянами и о том, что из этого следует, разговаривает Юстина Янишевска

Вальдек, расскажи для начала, какие мероприятия с россиянами ты уже проводил.

Довольно много, т.к. это более 10 лет сотрудничества. Это были проекты, касающиеся профилактики определённой зависимости, работа с молодёжными лидерами, много мероприятий для молодых журналистов.

В каких регионах?

В основном на восток от Москвы: Чебоксары т.е. Чувашия, очень часто напротяжении многих лет я бывал в Тюмени, работая в жюри конкурса для молодых журналистов. В роли тренера я посещал Волжские Встречи, это фестиваль, который собирает от 200 до 400 начинающих деятелей СМИ. Я бывал и на многих других встречах в России, касающихся работы с молодёжью, журналистики, от Новосибирска до Краснодара, Сочи, Уфы.

У Вас сильная организация здесь в регионе, Вас знают, у Вас сильные позиции. Ты активно учавствуешь в работе Нижнесилезской Федерации Неправительственных Организаций. Откуда же здесь взялась Россия?

Россия взялась из Казахстана, а Казахстан был делом случая. В 1998 г. Куба Выгнаньский не смог поехать в Казахстан и обратился ко мне: „Может ты мог бы поехать? Вылет через неделю.” Ну и так я поехал в Алматы и Бишкек. Я тогда вообще не знал русского. Я помню, как по вечерам мы встречались в неформальной обстановке, все смеялись, а я ничего из этого не понимал. Со мной была переводчица, но на многое я от неё рассчитывать не приходилось. Несмотря на это организация из Караганды, с которой я тогда познакомился, предложила мне сотрудничество. И именно приезжая в последующие годы в Казахстан, я познакомился там с людьми из России, которые пригласили меня к себе. Я попал в Москву на проект, финансируемый Программой развития ООН (ПРООН) и Фондом Сороса по теме снижения вреда, профилактики ВИЧ/ СПИДа. Этот проект был реализован, в частности, в Йошкар-Оле, Ставрополе, Саранске, Липецке, Кургане. И уже через 2 недели мы с коллегой из ПРООН ездили по всем этим городам или они приезжали к нам в Москву на консультирование их программ профилактики, на основании которых они могли получить от Фонда Сороса средства на 3 года работы. Таким образом, я познакомился с российскими условиями и именно так мне пришлось быстро выучить язык. И как-то раз я приехал в Россию и встретился с организатором Волжских Встреч. Потом я приехал на этот фестивале, собирающим 250 человек. Всё было отлично организовано и там я познакомился с очередными людьми, которые уже в свою очередь приглашали меня к себе.

Ты ездил в качестве тренера или скорее в частном порядке?

Нередко это были частные визиты, а потом кто-то просил: „Проведи мастер-класс о том, как Вы там у себя работаете”.

Что из этого опыта было для Тебя самым неожиданным? Чего нельзя было перенести в масштабе 1:1 с польских условий на российскую действительность?

Очень быстро выяснилось, что работа, которую они там выполняют, тесно связана с политикой. Даже когда это было ещё почти сразу после окончания правления Ельцина, то всегда эти фестивали молодёжных СМИ спонсировал какой-нибудь политик, например, кто-то из местных депутатов Думы, в связи с чем он появлялся на мероприятии. Каждодневное соприкосновение с политикой у этих людей было в порядке вещей. У нас этого нет. Не существует такого понятия, как политики, которые вмешиваются в работу неправительственных организаций, в деятельность молодёжи. И это было характерной чертой.

Следующая особенность заключалась в том, что, собственно говоря, ничего не происходило без согласия администрации. Организации были вроде бы самостоятельные, но оказывалось так, что если нет разрешения власти, то проект не проходит. В смете всегда указывался руководитель и координатор, а я не понимал - зачем нужны двое людей? Потому что один из них был человеком из администрации, который получал средства за то, что позволял, чтобы проект реализовывался. Мне было сложно это принять. В начале я пытался протестовать, позже я уже понял, что, если программа должна проводиться на территории России, то необходимо будет соглашаться с условиями на местах. В Польше мы можем сказать, что это коррупция, но на самом деле так сразу это невозможно перенести на российские условия, потому что окажется, что очень быстро проект будет приостановлен. И поэтому для пользы проекта и его адресатов иногда лучше сотрудничать с местной властью.

Похвала коррупции?

Похвала? Нет! Это реализм. Как-то вот мы работали в Чебоксарах и этого там не было. Главой Комитета по Международным Делам Чувашии был такой потрясающий человек, который считал, что сотрудничество и обмен опытом очень важны. Вместе мы провели очень интенсивную работу по реализации проекта для сфере образования. При этом и речи не было о коррупции, всё было чисто, дружелюбно. Это вселило в меня надежду, что такое возможно, что не везде всё так плохо.

Принимая во внимание опыт более десяти лет, как бы ты оценил результаты работы - много ли из того, что проводилось, было перенято, были ли ваши методы отвергнуты как чужие? Что сработало лучше всего?

К сожалению, анализируя ситуацию в долгосрочной перспективе у меня сложилось впечатление, что много работы было выполнено, а прижилось вещей на самом деле немного. В области профилактики люди, работающие с трудной молодёжью, действительно перенимали наши методы. Потому что одним из очень сложных элементов там является то, что люди не хотят, чтобы их кто-то учил. Это тоже нужно было умело обозначить. У русских есть что-то такое в себе, своего рода блокада против того, что кто-то их будет учить, и это ещё от лица такого незначительного народа, как поляки. Они могут учиться у немцев, у французов, но не у поляков. Мы это чувствовали и старались вести себя дипломатично. Это был в основном вопрос осторожного начала проекта, потому что, как правило, на второй день оказывалось, что россияне уже охотно переходили на использование наших методов и для них уже не представляло труда, что они чему-то от нас учатся. Только нам нельзя было это произносить вслух.

Но, если посмотреть на работу с молодыми журналистами, ноль результата. Мы не учили их политическим действиям, ничему, что имело бы связь с оппозицией, мы учили их просто объективной журналистике, т.е. тому, что журналист, описывая ситуацию, показает её с одной стороны и с другой стороны, оставив адресату возможность самостоятельно сделать выводы. А российскую журналистику сегодня трудно в принципе назвать журналистикой - это рупор пропаганды. И, к сожалению, модель принятия под контроль органами государственной власти всех СМИ привела к тому, что там в медийном поле нет возможности самостоятельного мышления. Более того, оказалось, что в целом люди этому не противились. В Польше это было бы поводом для какого-нибудь бунта со стороны журналистов, для того, чтобы бороться за свою независимость. Один мой товарищ рассказывал мне, что в частной телекомпании, в которой он работает, владелец нанял человека, который когда-то был в ФСБ, роль которого в редакции заключалась в том, чтобы он следил за тем, что правильно, а что нет - кремлевская цензура. А именно, как показывать новостные сводки, сколько их должно быть.

Россияне не сопротивлялись, сначала посмеливалсь и принимали ситуацию такой, какая она есть.

Ты не полагаешь, что на них оказывали давление?

Я думаю, что просто так функционирует общество. Потому что теперь в этой ситуации с Украиной меня больше всего поразило то, что от многих людей я не услышал „Вальдек, такие уж дела, есть как есть, мы можем потерять работу, мы боимся за наши семьи, поэтому мы не можем демонстрировать свои взгляды, мы должны молчать или принять версию пропаганды, которая у нас царит.” Меня поразило то, что большинство известных мне журналистов действительно приняла пропагандистскую версию и вообще не хотела выражаться по этому поводу.

Нервы не выдержали?

Точно, нервы. Хотя может не столько нервы. Ведь мне казалось, что в России у меня куча друзей, а на самом деле, сейчас, я бы сказал, их можно пересчитать по пальцам одной руки.

Дай, пожалуйста, определение слова „друг”.

Друг - это тот человек, который честен, и нам не нужно друг друга обманывать, между нами есть доверие.

Воспринимаешь их поведение в течение многих предыдущих лет как нечестное, что только сейчас они раскрыли свои настоящие взгляды?

Я, собственно говоря, не знаю, как это на самом деле выглядит. У меня сложилось впечатление, что в течение тех лет, когда было больше свободы, они по-настоящему показывали какие они, что в них есть эта независимость, желание думать. Но особенностью русском народа является то, что он очень легко поддаётся своим лидерам. Что нуждается в лидере, таком мудром, добром, хорошем царе. Это мы восстаём против тех, кто нами хочет управлять, кто говорит нам, как мы должны думать, а они с такой лёгкостью на это идут. И меня поразило, что это происходит, к сожалению, с интеллигентными, в конце концов, людьми. Потому что трудно назвать журналистов неинтеллигентными, правда? В России я познакомился с врачами, учителями, преподавателями, и они так легко поддаются. Имея собственную точку зрения, прячут её и принимают этот пропагандистский стиль, и через некоторое время оказывается, что это уже, собственно, их точка зрения. И это как ужасный паралич.

И что же нам теперь с этим делать — застыть в этом параличе или пытаться что-то с этим сделать?

Это сложно, я уже и сам не знаю. Одно точно, нам нельзя перестать общаться. Я сам в течение многих лет кроме проектов и того, что несколько раз в частном порядке ездил в Россию, пытался показывать этим людям, что Польша и Европа это другое место, чем они себе представляют. Благодаря тому, что по делам я очень много летал, у меня было много собранных бонусных миль, и многих людей я приглашал к нам на неформальную стажировку „за мили” . Чтобы они просто смогли посмотреть Польшу, как функционирует наша организация, увидеть один, второй, третий город, услышать истории этих мест. Когда стажёры из России видели советское кладбище, они были шокированы тем, что оно в таком хорошем состоянии, и одновременно я мог рассказать им, что Вроцлав был уничтожен в основном после войны, потому что россияне его подожгли и не давали тушить неделями, так что у нас разные взгляды на историю. Они видят Вторую мировую войну только как историю освобождение Польши от фашизма, а мы видим также и другие её обличия. И мы стараемся деликатно показывать, что у нас совершенно иная точка зрения на систему социализма, на власть в Польше после 45-го года, что это не была власть, которой бы народ ждал. Или история агрессии в 20-е гг. XX века — у них вообще в голове не умещается то, что Советский Союз мог быть агрессором.

Для меня лично это имеет большое значение. Мой дед до 1963 года был в Советском Союзе, 15 лет он провёл в лагерях на Колыме, и на самом деле он был единственным человеком в моей семье, который пострадала в период Второй мировой войны

Никто не пострадал, ни со стороны мамы, ни с немецкой стороны отца, единственной жертвой был дедушка, который 15 лет провёл в лагерях только за то, что носил имя Вейс, потому что в 45-ом году было так: Вейс - это немец, в вагон и поехал. Я об этом узнал, когда я уже был взрослым человеком, потому что это было своего рода тайной, во времена социализма об этом не говорили. Я много лет не знал, почему мой дед вечный советский гражданин, до смерти ему так и не разрешили обратно получить польское гражданство. Я помню, как он дрожал, когда ездил в консульство в Познани, чтобы ему продлили паспорт и выдали разрешение на пребывание в Польше. Кроме того, он никогда не хотел ехать на восток дальше, чем Варшава. В разговорах дед очень хвалил Советский Союз, может быть, именно для того, чтобы никто его туда опять не вывез, и только после его смерти от отца и из документов я узнал, какова была судьба моего деда.

Какой это был год?

Это был 1987 год. Мне уже было двадцать с небольшим, взрослый человек. Но ещё и тогда я как-то не долюбливал Советский Союз... И у меня всегда были с этим неурядицы, например, я не пошёл в ВУЗ из-за русского. Изначально я очень негативно относился ко всему тому, что русское, свой след в моём отношении в определённом смысле оставил как раз сложный опыт моего деда. Но я изменил своё отношение, потому что в своей жизни я встречался со многими россиянами, я ездил туда, я собственными глазами увидел, что происходило, что это было результатом функционирования определенной системы, а не людей как таковых.

Тогда правильно ли я поняла из того, что ты произнёс несколько минут назад, что быть с ними там и приглашать их сюда, налаживать человеческие отношения и предоставлять им возможность увидеть наш мир - это то, что мы теперь можем сделать?

Я думаю, что в этом, может, есть смысл. Именно те люди, которые остались моими друзьями, не были с самого начала были открыты к познанию мира. Я видел, как они менялись после очередных поездок в Польшу, мы вместе ездили в Чехию, в Германию, летали в Барселону - благодаря дешевым операторам полётов мы могли себе позволить такие путешествия. И они увидели, что Европа не выглядит бедно, что не заинтересована в том, чтобы нападать на Россию - им постоянно кажется, что весь мир только и выжидает, чтобы напасть на их культуру, на их землю, на их ресурсы. Они чувствуют себя как в осаждённой крепости.

Ты считаешь, что в этом кроется больше чувства страха чем силы?

Я думаю, что они показывают страх через силу. Свою слабость прикрывают своей имперскостью. Нираз в небольших городах, принимающих фестивали для журналистов, ко мне подходили подвыпившие местные жители и спрашивали : „А что это ты так плохо говоришь по-русски? Иностранец? Мы не хотим здесь иностранцев, иди отсюда! Нам здесь никто не нужен, нам и без вас здесь хорошо.” Я привык к тому, что большинство из этих простых людей, которые боятся иностранцев, просто напросто боятся всего, что им чуждо. И даже не хотят знать, как всё у нас, предпочитают жить в своей сказке.

Чаще всего как польские неправительственные организации, работающие в России мы всё же сталкиваемся с элитой общества, местной или региональной, потому что, наверное, называя профессии врачей, журналистов, общественных деятелей, с которыми мы сотрудничаем, это всё-таки элитная прослойка общества, не так ли? Так что по своей сути мы не имеем возможности повлиять на этого среднестатистического русского Иванова, мы можем только надеяться, что эти элиты будут оказывать влияние и передвать свой опыт обычным гражданам.

Это правда, но, когда я смотрю на эти элиты, то, к сожалению, вижу, что, если уж кто-то выучиться, то уезжает, например, в Германию, туда переезжают целыми семьими. Один из таких людей, врач как-то мне поведал: «Здесь в Германии я чужой, да, но тут к моим дочерям относятся с уважением, мы можем что-то запланировать и мы знаем, что это будет возможно.” Просто уровень коррупции был таков, что он предпочёл закрыть частную клинику в Москве и стать гастарбайтером в Германии.

В нынешней ситуации над чем можно работать, какие темы нужно было бы поддать обработке? Что мы можем предложить и что россияне захотят из этого принять?

Единственное, что теперь доступно, с моей точки зрения, - это культура. Потому что культура теоретически не должна влиять на политику, кроме того, польская культура всегда пользовалась в России большой популярностью: Брыльска, Ольбрыхский, Родович... Занусси возносят на пьедестал почёта. Я думаю, что это тема, которую можно развивать.

Культурная дипломатия. А видится ли тебе это в отношениях в обе стороны, в смысле заинтересованности русской культурой в Польше, что-то интересное для поляков?

Я думаю, что здесь также необходимо откровенно заявить, что ничего нас так не объединяет, как похожее воспрриятие эмоций. Поэтому поляки так со слезами на глазах встречают хор Александрова. Музыка, театр, кино, фотография - это может находить свой отклик.

Вальдек, с одной стороны, это много, но, с другой стороны, ужасно мало.

Я знаю, что это мало, но я боюсь, что если предпринимать что-то большее, то это может иметь своё влияние на российское общество, а российские власти этого не допустят.

Сегодня все, кто сотрудничает с организациями из-за рубежа, а тем более использует иностранные средства, может стать „иностранным агентом”.

Я кое что об этом знаю, потому что в тот день, когда Дума принимала этот закон, я вёл семинар в Барнауле, нас с товарищем задержали. Спустя более чем трёх часов нас отпустили, но посыл был чётким: для Вас будет лучше, если Вы здесь больше не будете проводить никаких мастер-классов. При этом в ходе данного семинара мы не затрагивали никаких тем, связанных с политикой. Мы просто учили тому, как люди воспринимают сообщения средств массовой информации.

Только, можно сказать, через призму этих законов, которые действительно исполняются, как-то всё же удаётся сотрудничать в области культуры, значит и можно каким-то образом найти способ сотрудничать в любой другой сфере.

Только в любой другой нельзя, потому что сразу появится миграционная служба или ФСБ, которые представят тот коммуникат, который я получил тогда.

Ой, я уже вижу реакцию организаций по защите прав человека на такое сообщение: только культура, ничем другим мы не занимаемся.

Это, наверное, такое время, что нужно переждать, потому что, когда я смотрю на это через на примере комментариев относительно ситуации в Украине, то прихожу к выводу, что в данный момент присутствует такой уровень упорства и забарикадирования в своём абсолютном большинстве российского общества, что сейчас нет возможности что-то проводить, потому что это воспринимается как враждебные действие против россиян. Нужно переждать, пока улягутся эмоции, связанные с Украиной, пока они сами протрезвеют и просто перестанут об этом думать с позиции военных. Российским властям удалось создать внешнего врага, которого они видят в западном мире и в нас и во всём том, что связано с этим миром. И поэтому они так реагируют.

Какой бы ты дал совет тем, кто всё-таки пытается что-то делать в России? Будь то в области культуры либо приглашая россиян в Польшу, потому что на самом деле из того, что я вижу, большинство мероприятий, которые ещё держаться - это как раз такие довольно «мягкие» вещи - анимация культуры, школьный обмен...

Единственное, что мне приходит в голову, это просто быть внимательным, очень внимательным, осторожным, шагая по этому хрупкому льду. Нельзя делать резких движений.

Будешь ли ты и дальше сотрудничать с россиянами?

Да, потому что парочка друзей у меня там ещё осталась. Хочу с ними общаться и дальше, и они этого хотят — это моя мотивация к действиям.

Щавно-Здруй, 9 августа 2014 г.

Беседовала Юстина Янишевска, в сотрудничестве с Гжегожом Заянчковским

Интервью было подготовлено в рамках проекта «Польско-российские неправительственные инициативы», реализуемого Фондом Образование для демократии в партнерстве с Московской школой гражданского просвещения и финансируемого Департаментом публичной и культурной дипломатии Министерства иностранных дел в рамках конкурса «Сотрудничество в области публичной дипломатии 2014».

Интервью доступно по лицензии Creative Commons 3.0 Польша. Некоторые права сохраняются за Фондом Образование для демократии. Интервью было подготовлено в рамках конкурса «Сотрудничество в области публичной дипломатии 2014», реализуемого Министерством иностранных дел Республики Польша в 2014 году. Разрешается использование текста, при условии размещения в/у информации, в том числе информации о применяемой лицензии, о правах Фонда и о конкурсе «Сотрудничество в области публичной дипломатии 2014».



нет комментариев




Путь : Главная / / В России у меня осталось немного друзей. Интервью с Вальдемаром Вейсом, президентом Фонда „Меркурий”
Россия, Москва, Старопименовский переулок дом 11 корп. 1, 2-й этаж,
  телефон: +7 (495) 699-01-73
Все материалы на данном сайте опубликованы некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента. Указано согласно закону №121-ФЗ от 20.07.2012 в результате принудительного включения в реестр