Гражданскому обществу - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / / Лев Гудков: Перерождение коммунистической номенклатуры 

Лев Гудков: Перерождение коммунистической номенклатуры

Лев Гудков: Перерождение коммунистической  номенклатуры 16 ноября 2011, 09:50 автор: Гудков Лев Дмитриевич

К середине 2000-х годов, даже для западных политиков, отличающихся особой скромностью в вопросах, требующих определенности моральной позиции, стало очевидным, что заявленный в 1991 году переход России к демократии не удался.

Декларативный характер российской Конституции и имитация демократии мешают видеть настоящие причины инерционности институционального развития. Среди российских и значительной части западных политологов распространены взгляды на Россию как на общество, находящееся в состоянии незавершенного посткоммунистического транзита (соответственно, придерживающихся трактовки событий августа 1991 года как своего рода «революции»). Однако в отличие от классической модели революции (предполагающей смену институциональной структуры власти, а не только персональные или групповые изменения, то есть циркуляцию властвующих элит), последствия поражения путчистов 91 года заключались в том, что были разрушены периферийные структуры управления, а центральные институты системы, с которыми связана легитимность социального порядка, оказались незатронутыми или достаточно устойчивыми. Хотя организация власти претерпела некоторые изменения, но сам ее характер – самодостаточность власти, лишенной какого-либо контроля со стороны общества, прежде всего легитимных механизмов смены власти, ее персонализм и отсутствие реального разделения ветвей власти - остался прежним.

Политологи спорят, когда начался отход от стратегии трансформации коммунистического режима – в 1993, в 1996, в 1999 или в 2003 годах, но дискуссии такого рода имеют весьма относительный смысл. С социологической точки зрения нет оснований говорить о «поражении демократии», поскольку институционально демократия так и не была выстроена. Принципы демократии и правового государства, заявленные в Конституции 1993 года, не были реализованы в последующие годы и, как я полагаю, их осуществление и не предполагалось руководством страны. Большая часть россиян, с сомнением относящихся к заверениям политиков об их приверженности «демократии», убеждена, что Конституция не имеет самостоятельной ценности и существует лишь на бумаге. Правомерно говорить не об антикоммунистическом перевороте или демократической революции, произошедшей 20 лет назад, а о длительном процессе разложения советской тоталитарной системы, в котором события августа 1991 года оказались лишь «эпизодом в борьбе за власть», как считают около половины опрошенных россиян1. Деградация советских институтов управления, пропаганды и террора, образовавших некогда единую систему тоталитарного господства, началась еще до перестройки. В годы ельцинского правления прежняя институциональная система распалась, но центральные социальные институты, и, прежде всего,– организация власти, сохранились, претерпев некоторые изменения своей структуры. А это значит, что воспроизводятся производные от них базовые отношения в обществе, состав коллективных представлений (идентичность «советского человека»), повторяются жизненные стратегии, присущие закрытому (теперь – полузакрытому) обществу, опыт приспособления к репрессивному государству. Инерция подобных процессов, как это видно уже сейчас, будет сохраняться еще на протяжении жизни нескольких поколений российского общества, пока не произойдет окончательной и радикальной трансформации этих институтов. А они глубоко укоренены в русской истории и культуре. Рассмотрим эти проблемы более детально.

1. Крах СССР был вызван сочетанием трех взаимосвязанных, хотя и принципиально разных процессов: а. кризисом планово-распределительной милитаристской экономики, потерей управляемости ею руководством страны; б. ослаблением значимости коммунистической идеологии, делегитимацией КПСС и расколом партийной номенклатуры, приведшем к организационному параличу всей системы партийно-хозяйственного управления и прекращению функционирования тоталитарного режима, и, наконец, в. крахом советской империи, начавшегося с ликвидации организации Варшавского договора, а закончившегося выходом стран Балтии из состава СССР, провозглашением суверенитетов России, Украины, Грузии, Белоруссии и других советских республик, нескончаемой войной на Кавказе. Каждый из этих процессов сам по себе не был смертельным для существования коммунистического империи, но их исторический резонанс обрушил институциональную систему тоталитарного господства. Последствия этих процессов определяют своеобразие и логику посткоммунистической эволюции России.

Самым важным для понимания смысла этих событий оказывается вывод о невозможности воспроизводства коммунистической номенклатуры, определявшей внутреннюю организацию власти в тоталитарном обществе-государстве. Накопление дисфункций, напряжений и противоречий именно в этом ключевом звене управления репрессивного режима послужило триггером для распада всей системы. В сравнении с этим параличом власти, охватившем ЦК КПСС и правительство во второй половине 1980-х годов, изменения в самом обществе, в его культуре, в формах массовой повседневности и т.п., не были столь значительными, чтобы считаться причинами коллапса советской системы. Как показали первые же свободные от идеологической догматики социологические и социально-антропологические исследования 2, массовые представления о том, как должно быть устроено «государство» и «общество», оказались гораздо более консервативными, более соответствующими образцам патерналистской власти, чем это можно было ожидать. Ценностные ориентации основной массы населения, моральные нормы или правила общежития воспроизводили опыт двоемыслия, приспособления к репрессивной власти, зависимости от нее и почти всеобщее нежелание каких-либо кардинальных изменениям в самом укладе жизни.

Отмена 6-й статьи конституции СССР о руководящей роли компартии подорвала монополию ЦК КПСС на назначение своих кадров на руководящие должности во всех сферах управления советским обществом. А это означало прекращение систематического контроля не только над процессами социальных перемещений, но и над социальной структурой советского общества. Дело не в доброй воле отдельных политиков и государственных деятелей, а в логике эволюции подобного режима. Окончание массового террора после хрущевской «борьбы с культом личности Сталина» повлекло за собой склеротизацию каналов вертикальной мобильности и наступление брежневской эпохи «застоя», то есть замедление, а затем и почти полную остановку циркуляции элит, прекращение смены состава высшего эшелона власти. В итоге общество, лишенное механизмов смены руководства, утратило какие-либо представления о будущем (подавленными оказались механизмы политического целеполагания). Отсутствие политической ответственности за проводимую политику (а в этом и заключается смысл диктатуры) и упорядоченной передачи высшей власти, накапливающиеся напряжения внутри самой компартии (включая и те, что были рождены отсутствием перспективы карьерного роста для чиновников, раздражением против дряхлеющего, впадающего в маразм Политбюро) обернулись расколом КПСС и концом однопартийной диктатуры. Делегитимация и стремительное ослабление Центра в годы перестройки спровоцировало центробежные процессы, которые при наличии определенных предпосылок могли бы стать основой формирования демократических институтов (прежде всего - местного или регионального самоуправления, эмансипации от государства гражданского общества), но не стали. Такими предпосылками могли бы служить выход на сцену альтернативных элит или появление влиятельных образований гражданского общества, пользующихся моральным авторитетом в обществе (как это было с «Солидарностью» и костелом в Польше, или общественными движениями в Чехословакии, Венгрии, балтийских странах). Но эти возможности не были реализованы. Напротив, влиятельная в первый момент оппозиция – Межрегиональная депутатская группа - легко передала свои мандаты опальному представителю номенклатуры. То же происходило и на региональном уровне. Какое-то недолгое время (с 1992 по 1998 годы) именно наличие сильных региональных властей, по своему духу далеких от демократии, служило условием относительно свободной деятельности множества партии и независимых СМИ. Однако ни эти новые партии, ни общественные движения не смогли стать базой для появления новых механизмов селекции политических лидеров и рекрутирования их во властные структуры. Объяснение этому следует искать в природе российской многопартийности, приведшей к скорой дегенерации партий.

Основу политического плюрализма на тот момент составляли не гражданские инициативы населения или общественные движения, выдвигающие различные социальные программы трансформации советской системы или предпочтительные модели государственного устройства, равно как и не политические стратегии, исходящие из приоритетов населения, а далекие от либерализма или принципов верховенства закона многообразные группировки советской бюрократии, возникшие в результате раскола коммунистической номенклатуры. Первый постсоветский период характеризовался острейшей конкуренцией этих фракций номенклатуры, принявшей вид многопартийности. Однако было бы ошибкой считать это состояние реальной демократией, поскольку нужды, ожидания и представления населения были отодвинуты на задний план. Политическая интрига задавалась борьбой многочисленных лоббистов отраслевых корпораций или региональных властей, представителей силовых ведомств или репрессивных структур (армии, политической полиции, правоохранительных органов, проникнутых традиционным духом защиты интересов государства и власть имущих от населения), которые отстаивали свои корпоративные, эгоистические интересы. Их столкновения и создавали поле относительного многообразия сил, идей и неустойчивых коалиций. Подобный плюрализм был возможен лишь на фоне слабости центральной власти и только до момента, пока не произошла перегруппировка и консолидация сил внутри нее.

2. В описанных процессах можно выделить две стадии. Первая, которую условно можно датировать 1990-1996 годами, характеризовалась стремлением главных действующих лиц ослабить общесоюзные структуры тоталитарной власти путем поддержки тех сил, которые были заинтересованы в децентрализации управления, а позже, уже после перехвата средств легитимного принуждения, старались установить собственный контроль над государственной собственностью. На это и были нацелены все реформы первого периода, проходившие под знаменами демократии, свободы прессы, борьбы с коммунистическим прошлым, с идеологическим монополизмом, сближения со странами Запада, демилитаризации страны и т.п. Риторика демократизации играла очень важную роль в этот переходный период, поскольку без этих лозунгов была бы невозможной мобилизация масс на поддержку «реформаторских» фракций номенклатуры, равно как и делегитимизация прежних держателей власти. Лукавость политической борьбы на этой фазе состояла в том, что целью был именно захват и удержание власти, хотя оправдывались или прикрывались подобные действия необходимостью сосредоточения всей полноты власти для «скорейшей и полной реализации реформ», для подавления сопротивления коммунистической реакции, для «защиты социально слабых групп населения», для «национального спасения» и проч. Доводы были разными у разных партий, но цель одна – борьба за верховную власть.

Важно подчеркнуть, что ни одна из этих реформ не была доведена до своего логического завершения – ни реформы армии (попыток которых за 15 лет было свыше 10), ни суда (три попытки), ни правоохранительных органов, ни системы образования, ни ЖКХ, ни пенсионного или медицинского обеспечения и проч. То, что подобные трансформационные программы так и не были реализованы (а не просто «еще не завершены»), разумно объяснять сопротивлением консервативных фракций номенклатуры, лишавшихся в случае успеха реформ условий существования. Однако такое объяснение явно недостаточно. Не менее существенным аргументом для объяснения блокирования реформ оказывается заинтересованность многих влиятельных политических акторов в поддержании состояния правовой и политической неопределенности, открывавшей немыслимые ранее возможности конвертации «власти в собственность», заключения коррупционных союзов и сделок («собственность в обмен на лояльность»), даже - появления новой практики управления, основанной на различного рода сращениях бизнеса и власти, создании искусственных противоречий в законодательстве и т.п. приемах, обеспечивающих административную ренту чиновникам и условия для перераспределения собственности. Политологи упустили из виду ту готовность к политическим компромиссам между противоборствующими фракциями, которая была проявлена в руководстве страны сразу после слома советской системы. Как ельцинская администрация, так и «оппозиция» сделали соответствующие выводы из крайне опасной для всей бюрократической системы конфронтации 1993-1994 годов, ослабив в дальнейшем остроту конкуренции между крайними партиями ценой устранения из правительства «радикальных демократов» и амнистии зачинщиков вооруженных выступлений против президента. Подобные компромиссы (предполагающие отказ от политики последовательной десоветизации – от полного осуждения КПСС и вынесения государственно-правовой оценки тоталитарного прошлого, без чего, как показал опыт демократического транзита в других странах Восточной Европы, невозможна систематическая институциональная реструктуризация и формирование правового государства) позволили сохранить в системе государственной власти основной контингент советских кадров управления и ограничить доступ к власти либералов, сторонников последовательной европеизации страны и интеграции с западными странами. Но тем самым оказалась приостановленной или парализованной возобновленная ранее циркуляция элит, что, в свою очередь, стало причиной для обращения властей (в целях самосохранения) к ресурсам охранительных и репрессивных институтов (политической и криминальной полиции, армии, спецслужбам). В этом плане выбор фигуры В.Путина и последующая массовая кооптация во власть десятков тысяч бывших сотрудников КГБ были совсем не случайны. По подсчетам О.Крыштановской, а также анализу биографий руководителей страны, произведенному В.Прибыловским и его сотрудниками, начиная с 1999 года, «люди в погонах» составляют не менее двух третей высшего руководства страны.3

Место партийной номенклатуры, использовавшей тоталитарную идеологию для оправдания господства, заняли «чекисты», «силовики», не нуждавшиеся больше в мобилизационной риторике строительства «нового общества» или интеграции с европейскими демократиями, а провозгласившие в качестве базовых принципов своей политики консерватизм («социальная стабильность и сильное государство»), традиционализм (защита «национальных ценностей», крепкой семьи), изоляционизм (антизападничество), великодержавность, милитаризм, превосходство русского народа, и «единство народа и власти», управляемую демократию. Их приход к управлению повлек за собой не только изменение идеологических ориентиров, но и частичную смену критериев отбора кандидатов в органы власти и управления – теперь власти стали в первую очередь требоваться не образованные, компетентные или предприимчивые, как это было в ситуации острейшего социально-политического кризиса 1991-1992 годов, а лояльные начальству исполнители, лишенные собственных принципов и убеждений, люди, безоговорочно принимающих волю вышестоящих в качестве истины последней инстанции. Именно с этого момента (2002-2003 годы) имеет смысл говорить о последовательной политике систематического подавления оппозиции, о масштабных манипуляциях на выборах, назначении губернаторов, превращения СМИ в орудие пропаганды или политических технологий. Центральные институциональные звенья устояли только благодаря резкому сокращению распределительных функций государства (соответственно, отказу от множества социальных обязательств), произведенным замещениям или даже смене механизмов управления (конвертации власти в деньги, освобождению от сковывающих догматов идеологии и номенклатурного партийно-хозяйственного или партийно-советского дублирования управления). Практика принуждения получила новое оправдание (не утратив своего двоемыслия и элементов «чрезвычайности», то есть согласия и принятия как населением, так и властями особых правовых режимов и исключений из правил).

Вторая стадия (1997-2007 годы) началась с постепенного возвращения к централизованной практике государственного управления. Такая политика была дополнена ограничениями, а затем (с 2004 гг.) и фактической ликвидацией местного и регионального самоуправления, подчинением крупного бизнеса интересам политической верхушки, а закончилась - формированием консервативного авторитарного и полузакрытого режима. Со второй половины 2008 годы Россия вступила в фазу кризиса правления этого типа, последствия которого сегодня еще не вполне ясны.4

3. Распад тоталитарной системы (а о нем можно говорить только в настоящем, продолжающемся времени) по-разному захватывает различные сферы организации общества и происходит в них с разной скоростью. Его нельзя воспринимать как одномоментный слом или развал системы, как «революцию» (хотя именно так интерпретировались подобные процессы ведущими политиками - идеологами российских реформ или их последователями5). Подобную схему интерпретации еще можно в какой-то мере применять к странам сравнительно быстрого и успешного перехода от тоталитарного режима к демократии и рыночной экономике (как это было, например, в Польше или в Чехии, в Венгрии), проходившего при существенной поддержке западных стран. Но даже такой «зонтичный транзит» не означает одновременного слома всех прежних институтов. Тем более подобная трактовка не годится для России, по отношению к которой какая-либо поддержка внешних сил, вариант «плана Маршалла» или иные меры оказываются невозможными. Правильнее было бы рассматривать распад тоталитарной системы как противоречивое сочетание на протяжении длительного времени разнопорядковых норм и тактик поведения, сращение советских принципов и механизмов управления и новых рыночных правил, постепенное замещение одних представлений другими, эрозию социального порядка, неизбежно вызывающую массовую деморализацию, аномию, хроническое состояние дезориентированности и общего раздражения.

Сильнее всего изменились те области общественной жизни, которые не связаны непосредственно с организацией отношений власти и подчинения: массовая культура, экономика, модели потребления, структуры коммуникации (особенно значимым здесь было появление децентрализованных систем коммуникации – интернета, мобильных телефонов, опосредующих частные отношения людей, а также - коммерческого телевидения, децентрализованных издательств, радио и прессы). К ним можно добавить появление в некоторых сегментах системы нового элитного (платного) образования, реабилитацию авангардной культуры, новых социальных наук. Напротив, практически не изменилась конструкция властных институтов, монополизировавших ресурсы и средства принуждения, присвоивших себе право на символическую репрезентацию всего социального целого. Благодаря этому кремлевская администрация и подчиненные ей ведомства (армия, полиция, типовое массовое образование) влияют на репродукцию образцов коллективной идентичности (отношения господства и подчинения, представления о собственности и правах человека, границах индивидуальной свободы, образы прошлого как условия легитимности власти).

Важно подчеркнуть, что действующих механизмов (правил) смены руководителей государства или местной власти до сих пор так и не создано. Парламентские или президентские выборы играют роль периодической церемониальной аккламации тех, в руках которых уже находится власть, что не имеет ничего общего с открытой конкуренцией политических партий в странах демократии. Власть по-прежнему оказывается персоналистической, самодержавной, бесконтрольной со стороны общества, защищенной (цензурой, судом, правоохранительными органами) от возможностей какого-либо давления на нее различных социальных групп населения, а стало быть – не испытывающей нужды отвечать за свои действия. Высокий рейтинг первых лиц – оборотная сторона слабости и недифференцированности институциональной системы, не допустимых в современном обществе. Заявленное в Конституции разделение властей носит формальный или номинальный характер. Исполнительная власть практически полностью контролирует законодательную и судебную власть как в Центре, так и на местах.6 Кремль определяет персональный состав кандидатов в депутаты, определяет порядок назначения на должности губернаторов, высших судей, высших чиновников в государственных корпорациях. Президентская администрация (подчиненная Путину) в решающей степени направляет политику центральных каналов ТВ, радио и самых тиражных газет, превращая информацию в пропаганду, контролирует программы высшего и среднего образования. А это значит, что в руках у тех, кто обладает властью (вне зависимости от способа прихода к власти, идеологии) сосредоточены не просто основные средства принуждения и контроля над обществом, но и механизмы социального и культурного воспроизводства.

В сравнении с советской практикой тотального, жесткого, директивного управления всеми сторонами жизни общества, нынешнее руководство страны обладает гораздо более гибким набором средств управления. Объем власти у руководства страны существенно сократился в результате отказа государства от многих социальных обязательств или снижения уровня предоставляемых гарантий, но это обстоятельство сделало режим более устойчивым, поскольку уменьшило зависимость власти от общества. Принуждение населения к выполнению тех или иных функций обеспечивается уже не посредством многократно дублированного контроля (партийного, административного, идеологического, полицейского) или угрозами репрессий и террора, а средствами экономической политики (включая и налоговую), перераспределением собственности, управлением избирательными процессами, наличием «мягкой» цензуры информационных каналов и т.п.

Таким образом, советский тоталитаризм после ликвидации идеологической монополии КПСС постепенно преобразовался в авторитаризм, своеобразный российский вариант которого («путинизм») сохраняет все присущие режимам этого типа особенности (описанные еще Х.Линцем): опору на олигархические группировки, деидеологизацию, искусственно созданную (воспитанную) пассивность и политическую апатию населения, имитационный традиционализм, сочетание коррупции и административного произвола, но отличается от многих других разновидностей деспотизма своим происхождением. Нельзя сказать, что ничего не меняется в постсоветском обществе. Однако то, что меняется (а изменения последнего времени, как правило, направлены «в худшую сторону»), не соответствует ожиданиям либералов или представлениям политологов о том, как должен протекать успешный транзит. Поэтому реальные перемены как бы выпадает из их поля зрения, а значит - не описываются в теоретическом, концептуальном плане, не объясняются в рамках общих научных подходов, хотя в некоторых случаях становятся предметом моралистической или публицистической оценки. (Чаще всего это касается таких явлений, как расползающаяся коррупция, административный или милицейский произвол, неотрадиционализм, слабость гражданского общества и т.п.).

4. Главным мотором трансформации прежней тоталитарной системы является появление у государственной бюрократии собственных экономических интересов и последующей аппроприации отдельными кланами или группами чиновников инструментов власти и контроля над финансовыми потоками. Сращение государственного аппарата и бизнеса означает фактическую децентрализацию власти, внешне приобретающей форму коррумпированности аппарата управления. Видимость единства управления («укрепления вертикали власти») или усиления общего цензурного контроля над обществом при этом может сохраняться, однако это не более чем иллюзия (о чем свидетельствуют, хотя бы непрекращающиеся жалобы нынешнего президента на неисполнение его решений и указов).

Выхолащивание первоначального, декларируемого смысла реформ происходит за счет перехвата политической инициативы ведомственными лоббистами и корпорациями чиновников, располагающими доступом к ресурсам управления (капиталом социальных связей, потенциалом легального принуждения, например, круговой порукой администрации, правоохранительных органов, судебной системы), или имеющими собственные постоянные каналы инсайдеровской информации. Исходная концентрация прав распоряжения (административный ресурс) в руках красных директоров позволяла проводить акционирование, то есть перевод государственной собственности в полугосударственную, а затем - ее приватизацию, передачу в руки частных владельцев. Подобные сделки немыслимы без участия новых групп управленцев, лишенных прежних, подчас сдерживающих подобную активность идеологических представлений, и без использования нерыночных, но институциональных форм: рейдерства, силового захвата собственности, осуществляемого с помощью правоохранительных структур и суда, часто - при поддержке верховной власти. Именно такого рода интересы аффилированного с бюрократией или высшей властью бизнеса придают своеобразие российской экономике, блокируя ее дальнейшее развитие.

Сегодня под контролем государства остается по разным оценкам от 60 до 70% национальной экономики. Специфика российской приватизации госсобственности (признание властью «права на условную собственность» в обмен на лояльность) ведет к монополизации экономики и приоритетности сырьевых отраслей, с одной стороны, складыванию крайне неблагоприятных условий для мелкого и среднего предпринимательства, оказывающегося в хронически депрессивном состоянии из-за административного произвола и налогового прессинга.

С социологической точки зрения приоритетность для нынешнего режима сырьевых отраслей равнозначна ставке на быструю отдачу, ориентацию, характерную для временщиков. Режим видит свою опору не в среднем и малом бизнесе, работающем почти исключительно в реальном секторе экономики (а стало быть – ориентирующемся главным образом на общество, на удовлетворение запросов населения, готового платить за те или иные продукты, услуги, товары, необходимые ему в повседневной жизни). Власть рассчитывает главным образом на внешнего потребителя, богатые и экономически развитые страны. В этом смысле режим не зависит от благополучия населения и положения дел в стране (если только не доводить население до крайности, что он старается не допускать, распределяя сырьевую ренту в соответствии со своим пониманием опасности социального протеста в тех или иных регионах). Иначе говоря, власть объективно «заинтересована» в сохранении слабости бизнеса, в его подчиненном положении. Быстрое развитие предпринимательства могло бы привести к появлению сильного среднего класса, требующего реального разделения властей, прежде всего наличия сильного и независимого суда. Без независимого суда не может быть гарантий собственности, а без защиты частной собственности – нет инвестиций, не может быть инноваций, поскольку западные технологии могут придти только с гарантиями соответствующего бизнес-климата и инфраструктуры.

Сложившаяся при Путине система отношений бизнеса и власти нацелена на подчинение экономики интересам самосохранения власти, то есть на проведение преимущественно консервативной внутренней политики. Ослабляя зависимость политических структур от общества и ограничивая представительство групповых интересов, руководство страны тем самым снижает вероятность успеха рыночных реформ и эффективность экономической политики переходного времени. Сложившаяся к середине 2000-х годов политико-экономическая система блокировала возможности гражданского самосознания и способствовала сохранению или реанимации государственно-патерналистских установок населения, консервации стратегий выживания через снижение запросов, пассивного терпения или адаптации общества к произволу.

5. Другим фактором послекоммунистического развития стала неготовность (или точнее – неспособность) советской интеллигенции к обеспечению и проведению реформ в силу ограниченности интеллектуальных ресурсов или своеобразия профессиональной этики, а главное - особенностей понимания образованным сообществом своих функций и своего предназначения. Интеллектуальный слой в советское время был ориентирован почти исключительно на обслуживание номенклатуры (легитимацию власти, подбор и обучение кадров, экспертизу проблем управления, социальный контроль и цензуру и т.п.), а это, естественно, препятствовало сознанию автономности интеллектуалов, появлению независимых элит, озабоченных проблемами общества, а не власти и перспективами его развития. Иллюзия массовости образования и успехи науки или литературы (достижения отдельных творцов) скрывали сильнейший разрыв цивилизационных уровней западных стран и России. Общество, и, прежде всего, его образованные слои, всячески противилось признанию реального положения вещей (крайне низкому уровню социальной и правовой культуры, общей грубости нравов, невоспитанности, внутренней агрессивности, явившихся следствием советского режима), поскольку сами по себе такие факты противоречили великодержавной идентичности и претензиям на роль особой цивилизации. Само по себе это обстоятельство - такое состояние интеллектуального сообщества - не фатально для будущего страны, но оно существенно замедляет развитие общества. Как показал опыт прошедших двадцати лет, идет медленное накопление соответствующего социального потенциала, новых знаний (в особенности – правовых), практических умений, средств рефлексии и анализа текущих процессов, знакомства с опытом других стран, сталкивающихся с аналогичными трудностями. Но этот процесс может занять при нынешних условиях довольно длительное время (жизни одного-двух поколений).

У постсоветской интеллигенции (то есть, гуманитарной бюрократии, связанной с функциями социокультурной репродукции), как и у собственно управленческой, технической бюрократии, в действительности нет никакой принципиальных «конфликтов интересов» с режимом. Но она существовала в закрытом обществе, а потому у нее нет «сознания большого времени»: российская культурная элита, как и образованный слой в целом, слишком долгое время были отключена от мировых процессов, а стало быть, не готова к практической работе по реализации реформ. Поэтому обращение российской интеллигенции к ресурсам традиционных, немодерных институтов, ее мазохистское или нарцистическое замыкание в музейном прошлом своей культуры, оказывается совершенно закономерным, если принимать во внимание хрупкость социального положения этой группы. Свои эгоистические и корпоративные интересы и смутное сознание своей несостоятельности в новых условиях интеллигенция пытается оправдать своей озабоченностью судьбой национальной культуры. Она стремится сохранить свой статус и авторитет у населения не благодаря новым интеллектуальным продуктам или рецепции современного знания или европейских ценностей, а путем изоляции российского общества от мировых процессов, пугая общество и власти угрозой вестернизации и потерей национальной идентичности.

Как бы там ни было, но никаких долгосрочных программ реформирования органов государственного управления, практических проектов трансформации институциональной системы, прежде всего - судебной и политической, ни в годы перестройки, ни после разработано не было. В результате первая фаза транзита, вплоть до второй чеченской войны, оказалась потерянным времени или полем социально-экономических импровизаций для политических дилетантов. Демократически или либерально настроенным интеллигентам нечего было противопоставить в моральном и практическом плане профессионалам от власти, корыстным и лишенным каких-либо идеологических принципов чиновникам. Другими словами, и элиты, и массы оказались неготовыми к осознанию как причин развала гигантской страны, так и его последствий. Разлом социальных систем показал архаичность и враждебность модерности у значительной, если не большей части российского населения.

Отказ российского общества от коммунизма не повлек автоматически за собой наступление эпохи процветания и свободы (хотя такие иллюзии были очень распространены в первые годы после распада СССР). Напротив, последствия оказались очень тяжелыми: гонка вооружений прекратилась, но конверсии военной промышленности, на что без всяких оснований надеялась просвещенная часть российского общества, не произошло, переориентировать военную промышленность на нужды и интересы населения не удалось. Демилитаризация политики привела к тому, что промышленность России, ориентированная на геополитические задачи сверхдержавы и интересы громадной мобилизационной армии, без постоянного государственного финансирования очень скоро развалилась. Массы квалифицированных работников остались без заработка, без перспективы. Инфляция уничтожила сбережения, начался отток рабочих и специалистов из промышленных секторов в сферу обслуживания, произошла деквалификация персонала. Вслед за спадом в промышленности из-за сокращения бюджетного финансирования стали закрываться связанные с ней научно-исследовательские институты и конструкторские бюро, а затем по цепочке - отраслевые учебные заведения, что вызвало эмиграцию наиболее квалифицированного и подготовленного персонала. За 15 лет, прошедших после распада СССР, из России уехало около 1.5 млн. ученых и специалистов.

Отток наиболее модернизированной (прозападной, вестернизированной) части российского общества имел следствием чувствительное снижение интеллектуального и морального уровня населения, деинтеллектуализацию умственной и культурной жизни страны, проявившихся в обращении к упрощенным, примитивным, или даже архаическим, формам культуры и образа жизни. Последнее стало особенно заметным с ростом ущемленного и агрессивного, консервативного, непросвещенного национализма.

Кроме того, трансформационный спад российской экономики (в 1991-1996 годах) оказался гораздо более болезненным и затяжным, чем странах Центральной и Восточной Европы, и более глубоким, чем кто-то мог представить себе в начале 90-х годов. К середине этого десятилетия объем экономики составлял менее 50% по отношению к последним советским годам. Уровень жизни населения в последний советский (1990) год был восстановлен лишь к 2003-2004 году, и только затем, собственно, начался его настоящий рост, обусловленный как формированием рыночной инфраструктуры, так и неожиданными нефтяными доходами государства.

6. Длительное снижение жизненного уровня основной части населения резко обесценило акции реформаторов и демократов, сторонников либерализации экономики и формирования правового государства. Люди почувствовали себя обманутыми, соблазненными идеологическими фантомами, проигравшими в результате всех изменений. Разочарование, рессентимент были такими сильными, особенно среди тех, кто на первом этапе поддерживал лозунги перестройки и демократии (а это были наиболее продвинутые группы интеллигенции и квалифицированных рабочих), что это надолго оттолкнуло людей от политики и погрузило значительную часть общества в состояние апатии и нигилизма. Без сомнения, на перемену взглядов существенное воздействие оказала и социальная демагогия коммунистов и консервативных националистов, а позднее – и путинской администрации, нуждавшейся для своего утверждения во власти в дискредитации предшественников – ельцинского правительства, политической оппозиции, сторонников интеграции России и Европы. Но их влияние не было бы столь значительным, если бы трансформационный кризис не был бы таким сильным.

Явный поворот к авторитаризму в конце 1990-х – начале 2000-х годов был бы невозможен без предшествующего роста массового рессантимента, социальной зависти, ставших реакцией на социальный разлом и массовую фрустрацию первой половины 1990-х годов. Идеологическим (или даже культурным, антропологическим) основанием подобных настроений были мало учитываемые в социальных и экономических науках особенности идентичности «советского человека», едва выходящего из серой жизни в закрытом обществе: склонность к «уравниловке», государственный патернализм, недоверие к необычному и своеобразному, индивидуальному, боязнь нового и непривычного, подозрительность в отношении ко всем, кто не «свой», а также -коллективное заложничество. Доминирование массового завистливого сознания оборачивается не просто систематическим понижением коллективных моральных представлений, но и общей тенденцией к социально-политическому консерватизму, поддержкой центральной власти, символизирующей приоритет простых понятий. В нашем случае подобные массовые настроения предполагают взаимосвязь бедной и депрессивной, консервативно настроенной, ущемленной социальной периферии и авторитарной власти, антипатию к прозападным, модернизационным партиям. Путинская администрация очень эффективно и широко использовала мощный низовой рессантимент для дискредитации тех ценностей, которые стояли за либеральной оппозицией, что и стало одной из причин поражения и ухода с политической сцены демократов на последних выборах. (Но это, разумеется, не снимает ответственности с этих партий за сделанные ими ошибки и проявляемый оппортунизм). Цинизм и провоцирование самых низких чувств населения стали очень распространенным политтехнологическим оружием. (Фигуры Жириновского, Рогозина, Леонтьева или дело ЮКОСа могут быть примерами того, как кремлевские политологи эксплуатируют массовую социальную злобу и зависть).

Дефициты легитимности власти после краха коммунистической системы восполнялись традиционалистским мифологизаторством, ксенофобией, изоляционизмом, антизападничеством. Тем самым периодически возникающие внутрисистемные напряжения и конфликты снимались благодаря резкому упрощению самой социальной системы, возвращению к старым представлениям о том, что только «добрый царь» или «сильный лидер» может навести в стране порядок и восстановить социальную справедливость. Эффекты «реставрации» (периодический сброс сложности) оказываются не случайным явлением, а принципиальной особенностью данного социокультурного устройства. (Собственно исчезновение представлений о будущем и является отражением этих антимодернизационных процессов).

В этом плане то, что центральными институтами в постсоветской России стали силовые структуры, вещь абсолютно не случайная. С одной стороны, эти институты выступают как хранители коллективных ценностей и символов, среди которых главную роль играют милитаристские представления, характерные для гигантской империи, включая героизацию ее прошлого и колонизационные мифы. Но дело не только в культе Победы 1945 года или пропаганде славы русского оружия. Насилие в авторитарных режимах обладает самоценностью (о чем свидетельствует навязчивое возвращение темы войны или присутствие криминальных событий в массовой, прежде всего – телевизионной культуре). Насилие - это отказ от признания ценности Другого, от значений самодостаточности Другого; это приписывание жертве только тех значений, которые считает «правильными», «необходимыми» или «действительными» сам насильник, или тот, кто использует средства насилия. Девальвация жертвы становится поводом, «оправданием» силового принуждения к тому, что считает правильным или желательным обладатель силы и «законных» средств принуждения. В этом собственно и заключается позитивный эффект насилия (для того, кто его осуществляет или кто признает его в качестве приемлемого социального действия).

Подытоживая все сказанное выше, мы можем сделать вывод: процессы модернизации блокируются центральными, символическими институтами социальной системы в России, ее режимом власти. В этом плане надежды на авторитарный вариант модернизации (модернизации сверху, создания по медведевской модели инновационно-технологических парков, типа «Сколково»), без трансформации базовых институтов власти безосновательны, поскольку латентные функции этих институтов заключаются в систематической девальвации ценностей частного человека, гражданского общества, независимого от власти, а соответственно, в подавлении механизмов, могущих инициировать появление более сложных форм социальной организации. Дефицит ценностей компенсируется самыми различными по характеру действия и источникам возникновения архаическими и простыми формами регуляции – обрядоверием, имитирующим веру, традиционалистскими ритуалами, предрассудками, мифами, санкционирующими те или иные охранительные социальные практики. Стерилизации подвергается главный принцип модерности – формирование автономной субъективности. Сегодняшнее острое ощущение деградации слоя «культурных людей», «интеллигенции», «образованного сообщества», литературы, искусства и т.п., произошедшей в последние 15 лет, связано не только с фактической утратой ими авторитета у населения (их неслышностью, или невлиятельностью в рыночной экономике), но и с появлением разнообразных «заместителей элиты», обязанных своим происхождением либо массовой культуре (в первую очередь, телевизионному гламуру, «кулинарному искусству»), либо нынешней власти, которая назначает в «героев общественного мнения», в «мастера искусства и литературы», в «академики», в творческое окружение «национального лидера» удобных для себя персонажей. Менее очевидное обстоятельство утраты доверия общества к интеллектуалам и к прежним выразителям чаяний и дум народа вызвано внутренним кризисом, переживаемым образованным сообществом: с уходом одряхлевших, потерявших силу защитников тоталитарной власти закончилось (отчасти – воображаемое, отчасти – действительное) противостояние интеллигенции и власти, игравшее очень значительную роль в этике высокой российской культуры. Оппортунизм, или одобрение ельцинского, а еще больше – действующего, режима лишило «интеллигенцию» внутреннего оправдания, разрушив старую идеологему «власть-интеллигенция-народ», придававшую видимость морального смысла существованию «образованных». А вместе с ним исчезло и само представление об «общем благе», вокруг которого в позднесоветское время складывалась и поддерживалась самоидентичность интеллигенции как особой группы хранителей ценностей просвещения и морали. Именно это сознание придавало смысл и легитимность ее деятельности. Сегодня мало кто из «элиты» (включая и культурную) готов или хочет, как раньше, идентифицировать себя с защитой бедных и обиженных, нести просвещение, выполнять функции представительства народа перед властью, говорить о своей совестливости, сочувствии к слабым, о «добром сердце» и прочем. Эти игры кончились.

Опросы общественного мнения указывали на растущий в конце 1990-х - начале 2000-х годов спрос в обществе на идеи «порядка», «твердой руки», законности, которые могли бы быть противопоставлены произволу администрации (правительства, губернаторов, предприятий, местной власти, милиции) или криминалу. Имел место «трансферт» массового сознания – болезненного чувства собственной социальной и интеллектуальной беспомощности, уязвимости и растерянности, дезориентированности, вызванными внезапным усложнением и неопределенностью будущего, неконтролируемостью повседневной жизни – в ожидания сильного и авторитетного лидера, способного уверить людей в том, что лучшее будущее не «за горами», что им стоит только подчиниться ему и следовать за ним. Процессы аномии, особенно значимые и заметные в первой половине 90-х годов, усиливались и вступали в резонанс с явлениями деморализации и массовым распространением цинизма, вызванных не только утратой к середине 90-х годов перестроечных иллюзий, но и реакцией на наступление жесткой эпохи денежных или рыночных отношений, к которым мало кто был готов. На эти ожидания и отвечала, пусть и не в полной мере, путинская риторика государственного патернализма, реставрации советского прошлого, идеология «национальных проектов», без которых централизация управления и ограничения автономии различных групп и институтов была бы крайне затруднительной.

Советское прошлое преобразуется, но не спешит уходить. Идеология «нового человека» и «нового общества», которые были фундаментом практики коммунистического тоталитаризма, стала постепенно превращаться в племенной расизм и защиту «русских», утверждение о «самом передовом строе» деградировало до сознание «исключительности», «особой духовности» русских или «особого пути» России, отличного как от Запада, так и азиатского варианта развития. Чувство превосходства «строителей общества будущего» трансформировалось в комплексы изоляционизма и национальной ущемленности. Поддержание режима постоянной коллективной готовности к мобилизации выродилось в массовую апатию и отчуждение от политики; уверенность в справедливости классовой морали обернулись всеобщим аморализмом и войной всех против всех.

Перспективы дальнейшей эволюции российского общества впрямую связаны с возможностями трансформации его институциональной системы, прежде всего – изменениями в политической системе, ограничения бесконтрольной власти и создания действенной системы сдержек и противовесов. Речь не идет о верхушечной замене одних персон на другие, которые бы отличались большим либерализмом убеждений или просто были бы более дальновидными государственными деятелями, более умными и понимающими, что устойчивость или даже само существование этой власти, связаны с необходимостью передачи важнейших функций государства другим субъектам действия (бизнесу, гражданскому обществу, местному самоуправлению и т.п.). Подобные иллюзии весьма распространены в российском обществе, даже среди самых продвинутых и образованных его групп7. Дело в изменении самого принципа организации власти – переходе от номенклатуры к динамичным элитам, образующимся по принципу селекции тех, кто демонстрирует наивысшие достижения в своей области (авторитет квалификации, компетенции и знания), и соединения авторитетности с представительством групповых интересов и идей. Проблема будущего России зависит от шансов формирования устойчивых механизмов смены власти, а значит – появления элиты другого типа, нежели той, которая есть сегодня. А это, в свою очередь, предполагает совершенно другие институты образования, другие СМИ, другую университетскую науку, короче, все, то, что составляет рефлексивную сферу открытой публичности, которая, по выражению Ю.Хабермаса, и является залогом модерного общества. В какой мере этот проект может быть реализован, сегодня ответить едва ли возможно, как и сказать, ближе ли мы сегодня к этому, чем авторы «Вех» или нет.

_____________________________________________________________

ПРИМЕЧАНИЯ:

1Точнее – от 53 до 41% (в средним 44% за 14 лет измерений). См.: Общественное мнение-2010. Ежегодник Аналитического центра Юрия Левады. М., 2010, с. 243.

2Простой советский человек. Опыт социального портрета на рубеже 90-х. М., Мировой океан, 1993. – колл.авторов.

3Крыштановская О. Анатомия российской элиты. Захаров.Kryshtanovskaya O.V. Sovietization of Russia: 2000-2008 // Eurasian Review. 2009. Nov. Vol. 2. P. 95—134; Власть -2010. 60 биографий. Москва, Панорама, 2010

4См. прогнозные сценарии: Россия-2020. Часть I и II // Pro et Contra.2010 (50), №1-2, 2011,(51) №1-2.

5См., например: Мау В., Стародубровская И. Великие революции. От Кромвеля до Путина. М.: Вагриус, 2001.

670% всех законодательных инициатив в Госдуме исходит от представителей правительства. Роль депутатов сводится к санкционированию этих предложение и проектов, что объясняет низкое качество законодательной работы, многочисленные противоречия, нестыковки или лакуны в кодификации норм и положений отдельных законов.

7Аузан А. и др. Общественный договор: децентрализация в обмен на лояльность // Ведомости, 01.07.2011 №119 (2885)



нет комментариев




Путь : Главная / / Лев Гудков: Перерождение коммунистической номенклатуры
Россия, Москва, Старопименовский переулок дом 11 корп. 1, 2-й этаж,
  телефон: +7 (495) 699-01-73
Все материалы на данном сайте опубликованы некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента. Указано согласно закону №121-ФЗ от 20.07.2012 в результате принудительного включения в реестр