Гражданскому обществу - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / / Сильке Темпл: Почему важны институты в построении демократии? 

Сильке Темпл: Почему важны институты в построении демократии?

Сильке Темпл: Почему важны институты в построении демократии? 20 декабря 2011, 09:47 автор: Темпел Сильке

Я родилась в 1960-е годы в Западной Германии, когда мир был достаточно простым и понятным. Были западные демократии и так называемые народные демократии, которые существовали за каменной стеной. В молодости я считала, что восточноевропейские страны вообще лицемерно называют себя «народными демократиями». В августе 1989 года я уехала из Германии в США, оставив родину как раз в тот момент, когда рухнула Берлинская стена. Возвращение преподнесло мне урок реальной демократии; она была не похожа на то, что мы изучали в школе и в университете. Я стала задавать себе «неудобные» вопросы, касающиеся демократического устройства. В ходе последующей работы в Чехии, Израиле, на палестинских территориях они множились, и зачастую на них не было прямых ответов.

Как же так, думалось мне, почему система так называемой западной демократии, в которой я выросла, продолжает оставаться непонятной? Мне тогда пришло в голову, что демократию можно уподобить здоровью: когда вы здоровы, это воспринимается как само собой разумеющееся — нет ни боли, ни дискомфорта. О здоровье задумываются только тогда, когда что-то приходит в расстройство. У Черчилля есть важные слова на этот счет: «Когда первый человек, которого вы видите утром, — это молочник, тогда можно сказать, что вы живете в демократии. А если это, скажем, полицейский?» Я пытаюсь сравнивать демократию с состоянием здорового человека, то есть с состоянием свободным, избавленным от вмешательства извне.

Демократическое государство предполагает участие людей в политико-социальной жизни и стимулирует его, но при этом демократия не позволяет государству вмешиваться в личные дела граждан.

Как рядовой гражданин ФРГ я просто не ощущаю на себе процесс государственного управления по той простой причине, что машина государства работает исправно.

Возможно, это парадокс, но демократия, похоже, вообще зиждется на парадоксах. Упомяну еще один — парадокс равенства. Люди по всему миру боролись и умирали за равенство. Но что, собственно, есть равенство? Каждый из нас хорошо знает, что в своих способностях люди неравны, они слишком разные. Так что ответить на этот вопрос нелегко. Наконец, позвольте еще один парадокс, на этот раз касающийся участия граждан в делах своей страны. Афинская демократия предполагала политическое участие исключительно аристократов, но при этом подразумевала достаточно простую управленческую систему. Речь шла не столько о путях личного участия в разрешении тех или иных проблем, сколько о выборе для этого конкретных политиков. Наши современные общества слишком сложны, чтобы пользоваться рецептами Афин. Культура участия сильно видоизменилась, что проистекает из усложнившегося состава нынешних обществ. Система представительной власти вытеснила прямую демократию, но при этом сама демократия никуда не исчезла, она по-прежнему остается демократией.

Однако, рассуждая о парадоксах демократии, в первую очередь мы должны говорить об институтах. Размышляя о качествах образцового государства, я пришла еще к одному парадоксу. Пожалуй, самое важное в демократии то, что демократическая полития не пытается стать образцовым государством. Например, отцы-основатели американской демократии, сочинившие самые замечательные тексты о демократическом управлении — Декларацию независимости и Конституцию США, не желали создания идеального государства. Они очень трезво оценивали человеческие недостатки и добродетели, возможности людей. Они сознавали, что человеком движет корысть, а не альтруизм. Вся система государственного правления, по их мнению, должна была основываться на сугубо реалистичной оценке человеческой природы. Именно поэтому, мне кажется, у американцев возникла исключительно здравая идея — создание системы сдержек и противовесов. Люди должны сдерживать друг друга: такова была рациональная основа этой системы. Мы говорим о «совершенной» системе вовсе не потому, что человек совершенен, а как раз из-за того, что люди постоянно ошибаются. Основная задача демократии — создание не образцовой системы, а такой, которая умеет исправлять собственные ошибки. И тут я вспоминаю максиму Ленина о том, что учение Маркса всесильно, потому что оно верно. В ней, по сути, запечатлена противоположность демократии — системы, которая ни в коем случае не стремится к абсолютизации истины или претензии на истину в последней инстанции. Сказанное, в свою очередь, ведет меня к метафоре, касающейся институтов. Мы все люди XXI века; почему бы не уподобить гражданское общество программному обеспечению? То есть представить себе компьютер, в котором роль «железа» играют институты, а функции программного обеспечения выполняет гражданское общество? Поясню свою мысль примером из немецкой истории. В 1919 году, вскоре после Первой мировой войны в Германии была принята одна из самых либеральных конституций в истории страны. Все предполагавшиеся ею институты были просто замечательными — по крайней мере, в теории. На практике, однако, все это не сработало: подвело «программное обеспечение», имевшееся у нас на тот момент, — те ценности, в которые немцы тогда верили. Послевоенное немецкое общество стремилось вернуть империю; в нем господствовало ощущение, что немцы проиграли войну несправедливо. Мы доверяли политическим партиям — общество было столь раздроблено, что партии просто не могли функционировать, единая политическая во-

ля отсутствовала почти полностью. В конечном счете сбой нашего политического «программного обеспечения» привел нас к трагическому срыву.

Теперь давайте посмотрим на ситуацию, сложившуюся после Второй мировой войны. Тогда нам повезло: отцы новой немецкой конституции смогли создать систему, которая была более мудрой и менее идеалистичной. Они сумели трезво взглянуть на нашу историю, предусмотрев в конституционной системе предохранительные клапаны, которые позволили ей работать. Был учтен негативный опыт Веймарской республики, где правительства менялись каждый месяц, а президент был слишком силен, претендуя, порой, на место ушедшего императора. Тогда, например, любая партия могла пройти в парламент, преодолев однопроцентный барьер голосов. Требовался комплекс предохранительных мер. Установив пятипроцентный барьер, создатели конституции отсекли мелкие партии, которые больше не могли туда попасть. Фигуру канцлера — главы правительства — политически усилили, а президента, напротив, ослабили. Отправить правительство в отставку теперь стало гораздо труднее. Иными словами, система была адаптирована к тому «программному обеспечению», которое имелось в Германии послевоенной поры. Здесь мы вплотную приходим к вопросу о гражданском обществе.

Если мы не можем с определенностью сказать, является ли то или иное общество демократическим, это указывает на несогласованность программного и аппаратного обеспечения. Вновь упомяну создателей американской демократии. Они учреждали демократические институты в условиях, когда демократическое «программное обеспечение» отсутствовало. Ведь в Америке той поры женщины и рабы, больше половины населения, были исключены из политического процесса. Над его созданием пришлось потрудиться: за то, чтобы позволить женщинам голосовать, американскому гражданскому обществу пришлось бороться. Ведь даже в начале ХХ века многие мужчины были убеждены, что женщины недостаточно умны и зрелы, чтобы допустить их к избирательным урнам; они получили избирательные права лишь в 1920 году.

Взглянув на немецкое общество 1949 года, мы можем сказать, что оно уже было демократическим, но еще не было либеральным. Результаты выборов, проходивших в начале 1950-х годов, красноречиво свидетельствовали о том, что многие люди все еще считали гитлеровскую систему национал-социализма не такой плохой. Поэтому нельзя сказать, что общество тогда было достаточно разумно. Демократическая ткань Германии — ее демократическое «программное обеспечение» — на тот момент было недостаточным; оно совершенствовалось по мере того, как начинали функционировать институты. Медленно, но верно общество становилось более либеральным, толерантным. В 1970-е годы, например, женам не разрешалось выходить на работу без разрешения мужей. Конечно, это недемократично, но тогда считалось вполне приемлемым. Упорная борьба феминистского движения покончила с таким положением вещей. Далее, до 1969 года гомосексуализм был под запретом, а теперь допускаются однополые браки. Иными словами, «программное обеспечение» меняется со временем.

При этом необходимо, чтобы и «аппаратное обеспечение» адаптировалось к новым вызовам. Система должна функционировать всегда — неважно, кто у власти. Как однажды было сказано об американской политической системе: она была создана гениями, но теперь управлять ею могут и идиоты. Это значит, что демократии приходится мириться и с наличием идиотов, а их, как мы знаем, достаточно. Возможно, такая система не слишком часто являет нам харизматических лидеров, но зато она способна бесперебойно работать именно как система. Если же вы чувствуете, что она нефункциональна, если простые граждане начинают ощущать давление с ее стороны, тогда «программное обеспечение» выходит на первый план, поскольку оно меняется быстрее и легче.

В России, как мне известно, много думают над тем, как относиться к истории страны. На мой взгляд, Германия могла бы послужить здесь хорошим примером. В 1950-е годы у нас еще не было широкой дискуссии об итогах Второй мировой войны, ни о том, какую боль мы принесли Советскому Союзу, ни о холокосте. Разговоры об этом начались гораздо позже, постепенно, шаг за шагом — с обсуждения книг и статей нескольких мужественных историков, которые осмелились размышлять об этом. Со временем мы научились тому, чтобы воспринимать собственную историю без прикрас. Я думаю, это применимо и для России. Процесс осмысления прошлого бесконечен, потому что всякий раз на историю приходится смотреть по-новому. Постоянно открываются новые материалы, которые необходимо интерпретировать — только так в обществе поддерживается престиж и значение определенных ценностей. Конечно, не всем странам удается стать успешными демократиями. В таких случаях предстоит ставить диагноз, то есть определять, что же не срабатывает — «железо» или «программное обеспечение»? И это, как правило, очень сложно сделать. Разумеется, ремонт гораздо сложнее в тех случаях, когда не работает сама техника, и это вполне понятно. У вас может быть замечательное программное обеспечение, но если нет компьютера, то решить задачу не удастся. «Программное обеспечение» в случае сбоев можно обновить — это экзистенциальная, живая часть демократического общества. Но вот как проводить трансформацию, если в обществе отказывает «аппаратное обеспечение»? В обычной жизни приходится покупать новый компьютер. А как быть здесь? Можно отправить в отставку всех полицейских, потому что они продажны — замечательно, но откуда взять новых? И что делать, если коррупция идет сверху? Как поступать, если взяточников нельзя привлечь к судебной ответственности, поскольку суды буксуют? Это сложные вопросы, ответы на которые требуют дискуссии. Самое главное: нужно постоянно помнить о том, что демократия — это не совершенная модель, в ее функционировании постоянно происходят ошибки и сбои, которые нужно находить и исправлять.

Дискуссия

Ян Геберт, журналист, координатор проектов Института национальной памяти, Варшава:

— Первый вопрос. В последние годы мы наблюдаем массовые выступления по всей Западной Европе — в Испании, Греции, Италии, других странах. Для меня очевидно, что раз люди вынуждены выходить на улицы, значит, что-то не срабатывает в самой системе. Что вы думаете об этом? И почему подобные массовые протесты не затрагивают Германию?

Второй вопрос касается исламских демократических государств. У некоторых из них имеется и «аппаратное», и «программное обеспечение». Посмотрите, к примеру, на Палестину: это самая демократичная полития арабского мира. Я не говорю «государство», поскольку государства там, как известно, еще нет. Но при этом большинство населения выступает за продолжение войны с Израилем. Как мы можем работать с ними и что здесь можно сделать?

Сильке Темпел:

— Мы слишком часто воспринимаем Запад как некое единое целое, исходя из наличия общих ценностей. Действительно, Запад является Западом только потому, что там есть одинаково функционирующие демократические системы. Но при этом есть и отличия. Вы помните, как начинается «Анна Каренина»? Все счастливые семьи счастливы одинаково, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Так и у Запада есть некоторые общие счастливые ценности, а вот несчастья — совершенно разные. Взять Грецию: там долговой кризис и кризис евро — до чего они дожили? Грекам необходимы очень жесткие программы по ликвидации задолженности. Конечно, греков это не радует; их огорчает, что какие-то учителя из Брюсселя, прежде всего немцы, что-то высокомерно диктуют. Не стоит забывать, что в различных европейских странах идут разные процессы. Разумеется, демонстрация чаще всего является хорошим признаком в том смысле, что она свидетельствует: люди чем-то недовольны, у них есть голос и возможность высказаться. Проблема в том, чтобы выявить источник недовольства. Вот, например, в Германии недавно проходили огромные демонстрации против строительства нового железнодорожного вокзала в Штутгарте. И, поверьте, я никак не могла понять — действительно ли именно вокзал так задел граждан или дело было в чем-то другом.

Располагая новыми средствами информации, люди чувствуют, что они должны принимать участие в любых общественных делах. Сегодня им кажется, что их оттеснили от этого участия, что решения принимаются за их спинами. В итоге назревает такой момент, когда демократическим странам, вероятно, придется обновлять, используя мою метафору, и «железо», и «программное обеспечение». Им бросает вызов феномен, еще не понятый до конца, — это новые медиа. Сегодня можно быстрее контактировать, быстрее выражать неудовольствие, быстрее участвовать. На правительства оказывается все большее давление, потому что времени на раздумья становится меньше — приходится быстро реагировать на то, что появляется онлайн. Раньше министры говорили: «У нас есть 24 часа, пока утром не выйдут газеты, которые начнут критиковать нас». А сейчас все по-другому.

По-моему, неудовольствие, которое мы сейчас видим на Западе, не означает отрицания системы в целом. В Греции выходят на демонстрации не против демократии. Нет, ее граждане протестуют против тяжелых экономических программ, которые приходится принимать. В Палестине же, по поводу которой был задан вопрос, дело обстоит совершенно иначе. Я работала там с 1993 по 2003 год, и должна сказать, «аппаратное обеспечение» там было абсолютно негодным. Палестинские власти создали министерства, занимавшиеся в основном взиманием взяток. Так, Ясир Арафат учредил одиннадцать силовых структур, время от времени «стравливая» их друг с другом. По сути, без него эта система не могла работать, а он мог действовать только как партизан, так и не ставший нормальным политическим деятелем. К слову сказать, нынешние палестинские лидеры стараются работать по-другому, уделяя внимание «аппаратному обеспечению». Мы должны, говорят они, сделать так, чтобы работники министерств и силовых ведомств начали отвечать за свои поступки. Ведь демократия — не только возможность высказывать свое несогласие или голосовать за кого-то, это прежде всего ответственность власти. Вы спрашиваете: что в условиях демократии делать с населением, которое хочет войны? Действительно, если верить опросам общественного мнения, более 20 процентов палестинцев желают воевать с Израилем. Более того, правительство сектора Газа в лице ХАМАС тоже настроено в отношении Израиля очень агрессивно. Невозможно спорить с тем, что движение ХАМАС пришло к власти демократическим путем. Но это не единственный критерий демократии. Разве в секторе Газа есть разделение властей? Или независимый суд? Да ничего подобного. С точки зрения выборов — да, это немного напоминает демократическую систему. Но вопрос в том, откажутся ли нынешние правители от власти добровольно, если против них проголосует большинство граждан? В этом я серьезно сомневаюсь, потому что с 2006 года ХАМАС всеми силами добивается того, чтобы на подконтрольной территории не было оппозиции. Так что я не стала бы переоценивать демократичность политической системы, сложившейся в Газе.

Аскер Тешев, помощник депутата Государственной думы РФ, Кабардино-Балкарская Республика:

— Вы назвали конституцию Германии, принятую после Первой мировой войны, самой либеральной. В России самой либеральной и демократичной конституцией стал Основной закон 1993 года. Тем не менее немецкая либеральная конституция позволила прийти к власти Гитлеру. Мой первый вопрос: не породит ли наша первая либеральная конституция собственного Гитлера? И второй вопрос. Вы сказали, что демократия — это не образец, данный раз и навсегда, а адаптивная система с оговорками, позволяющими исправлять ошибки. Насколько важно, по вашему мнению, учитывать национальные, географические, социальные особенности при утверждении демократии в разных странах?

Сильке Темпел:

— Написание конституции одна из наиболее сложных задач при переходе к демократии, потому что конституцию можно уподобить операционной системе в компьютере. Она должна встраиваться в общество, которое обслуживает, и соответствовать тем ценностям, которые проповедует это общество. Она должна быть созвучна истории страны, для которой написана. При этом необходимы и некие ингредиенты, которые универсальны. Можно ли найти конституцию, которая была бы примером для всех? Я не могу помочь вам с этим вопросом, потому что я не историк, который занимается конституциями. Хотя без труда можно заметить, что у нас теперь множество разных моделей. Есть демократические системы при сохранении монархии, как в Великобритании; есть парламентские демократии, отдающие приоритет главе правительства, как в Германии; есть демократии с широкими полномочиями президента, как во Франции или в США. Конституции, повторяю, должны быть адекватными ценностям, которые исповедует общество. Очевидно, у французов есть веские основания, чтобы предусмотреть в своей конституции фигуру сильного президента. У голландцев тоже есть причины для сохранения конституционной монархии, они дорожат этим институтом, несмотря на то что его политическая роль незначительна. Я не думаю, что в конституционном строительстве возможен какой-то генеральный план. Обязательные принципы любой демократической конституции — это разделение властей, обеспечение независимости судов, гарантии основных прав человека. Нынешняя конституция ФРГ нравится мне именно тем, что мы усвоили наши исторические уроки. И первое предложение, которое ее открывает, говорит о том, что достоинство человека неприкосновенно. Иначе говоря, какой-то образцово-показательной конституции, которая подошла бы для России, просто нет в природе. Вы, конечно, должны предусмотреть те основные ингредиенты, о которых я упоминала; но этому должна предшествовать кропотливая исследовательская работа по выяснению того, что готов сейчас усвоить ваш социум, а с чем он пока не справится. Возможно, скажем, у вас еще очень консервативное общество, для которого неприемлемы однополые браки. Значит, им не место в вашей правовой системе, несмотря даже на то, что это ущемляет чьи-то права.

Шамхан Ледиев, председатель информационно-аналитического комитета молодежного парламента Чеченской Республики: — Сколько лет понадобится России, чтобы закончить перезагрузку и начать мыслить по-новому с точки зрения гражданского общества? И второй вопрос. Вы говорили, что демонстрации в Европе являются показателем того, что в системе что-то не так. Но как быть россиянам, если наш закон о демонстрациях и митингах фактически не может быть реализован, потому что есть «замечательный» закон о противодействии экстремизму?

Сильке Темпел:

— Если вы живете в системе, которая недостаточно эффективно функционирует, и у вас есть необходимость что-то демонстрировать власти, то хорошо, конечно, когда такое возможно и допустимо. Но если в вашем обществе выходить свободно на демонстрацию нельзя, то все гораздо сложнее. Посмотрите, например, на Египет. Там люди заявили о своих претензиях к власти через Интернет, потом они собрались в виртуальном пространстве вместе, и власти не смогли это запретить — невозможно запретить демонстрации в Интернете. В Китае не разрешаются реальные демонстрации, но виртуальные демонстрации там тоже возникают. Проблема, однако, в том, что возмущаться без конца только в Интернете невозможно: хочется выразить свое несогласие и по-иному. Именно это заставило египтян выйти на улицы. В конце концов, граждане покидают страну, если они не могут высказать свое несогласие с чем-то. Если у вас отсутствуют реальные законные средства, добивайтесь их. Все авторитарные режимы заканчивают одинаково: на каком-то этапе они теряют способность сдерживать людей, которые желают выразить свои протестные настроения и чувства. В Тунисе и Египте сначала появились искры протеста, а потом люди уже перестали ждать разрешения, им оно больше не требовалось — им хотелось выразить свое несогласие с положением вещей. Если у вас отсутствуют нормальные инструменты, нужно работать над самоорганизацией, так мне кажется.

Дарья Малюгина, дискуссионный клуб Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», Пермь:

— Скажите, можно ли считать неудачу мультикультурализма в Европе сигналом для смены «программного обеспечения»? Или это всего лишь временное затруднение, с которым европейцам удастся справиться без каких-либо существенных изменений?

Сильке Темпел:

— Действительно, это интересный вопрос. Давайте посмотрим на случай Германии. Ислам никогда не был частью германской культуры — для нас, немцев, Восток всегда оставался чем-то иным. Воспринимая Восток как нечто иное, мы должны были тем не менее задумываться над тем, как можно интегрировать исламские элементы культуры в наше общество и насколько они сочетаемы с нашими ценностями. В данном случае мы сталкиваемся с группами, у которых совершенно особые, не похожие на наши воззрения на права женщин, эмансипацию, равенство и другие представления о мире. Как мы сможем сочетать столь различные взгляды? Они не сочетаются друг с другом. Я не считаю, кстати, что наше «программное обеспечение» ущербно; мне кажется, речь идет лишь о том, что мы слишком много программ загрузили в свое время и сейчас они мешают системе правильно работать. Говоря о кризисе мультикультурализма, мы имеем в виду только наивные представления о нем, которые нужно преодолевать: он гораздо сложнее, чем нам казалось прежде. Иначе мы и дальше будем наступать друг другу на ноги, а это неприятно.

Сергей Гогин, независимый журналист, г. Ульяновск:

— Не могли бы вы провести экспресс-диагностику нашего российского «политического компьютера»? Что здесь не очень хорошо работает — институциональное оборудование, то есть «железо», или гражданское «программное обеспечение»?

Сильке Темпел:

— Сложный вопрос, я слишком мало знаю о России. Слышала, разумеется, о полицейской коррумпированности. Много говорят у нас и про то, как судят Ходорковского. Поправьте, если я не права, но, похоже, применение российского законодательства подгоняется под нужды одного человека. Но право не может ориентироваться на узкий круг людей. В конце концов, каждый гражданин хочет знать, куда идут взимаемые с него налоги и справедливо ли они используются властью. Вы имеете право возражать и заявлять о своих правах. Если же у вас возникают затруднения, то, значит, «железо» работает плохо. А каким образом можно изменить это «железо»? Мне кажется, как раз этим и занимается ваша Школа.

Залина Шадова, президент региональной Ассоциации выпускников Президентской программы подготовки управленческих кадров «Альп», Кабардино-Балкарская Республика:

— Спасибо, госпожа Темпел, за вашу замечательную лекцию. Как известно, Германия недавно отметила 20-летие падения Берлинской стены. Вы сказали, что находились в то время в Америке и возвращение в Германию преподнесло вам урок реальной демократии. Расскажите, как это происходило в ГДР и повлияло на взаимоотношения с Россией.

Сильке Темпел:

— Да, мне было удивительно наблюдать за теми изменениями, которые происходили, в том числе и в ГДР, потому что это была страна, куда раньше я не могла просто приехать. Было интересно наблюдать, как на протяжении нескольких лет менялось «программное обеспечение». Это происходило достаточно быстро. Хотя и сегодня многие в этой части Германии все еще ностальгически вспоминают прошлое. Предшествовавшие воссоединению 40 лет, конечно, разделили Германию довольно сильно. Сейчас все более-менее выравнивается, выросло новое поколение. Насколько это повлияло на отношения с Россией? Об этом можно говорить долго. Но мы в Германии понимаем, что Россия для нас очень важный партнер, и считаем, что европейские ценности вам не безразличны. На мой взгляд, демократические партнеры — самые лучшие партнеры, потому что им не надо говорить о партнерстве все время и доказывать, что они партнеры. Мы должны брать на себя ответственность за наше общее будущее и открыто обсуждать волнующие нас проблемы. При этом я имею в виду проблемы бизнеса, открытости России, верховенства права. Ибо что может быть более надежным, чем верховенство права? Лично я, например, опасалась бы вести бизнес в стране, если бы не была уверена, что верну свои инвестиции. Такие вещи пугают. У нас общая с Россией история, не всегда она была гладкой, но, я уверена, чем дальше мы продвигаем наши отношения, тем более прочными они будут.

Пламен Църноречки, мэр муниципального района «Красное село», г. София:

— Как прокомментировать тот факт, что Болгария приложила огромные усилия по выполнению всех предварительных условий включения страны в Шенгенскую зону, а Франция, Германия, Нидерланды в ответ заявили нам, что мы слишком бедные? Демократия, получается, только для богатых людей?

Сильке Темпел:

— Надеюсь, что нет. Мне не хотелось бы, чтобы так было. Конечно, демократия не только для богатых. В противном случае у нас кругом были бы авторитарные режимы, потому что обычно их возглавляют богатые и коррумпированные лидеры. Что касается вступления в Шенгенскую зону и Европейский союз, то это вопрос финансово-технический. Для того, например, чтобы попасть в Еврозону, ваши финансовые институты должны быть стабильными. Добиться этого не так просто, даже Германия в свое время кое-что нарушала. Мы, скажем, в 1994–1995 годах нарушали европейский Пакт о стабильности. В странах ЕС неодинаковая экономика, разные производственные возможности, и это создает проблемы, особенно когда есть единая валюта. В результате некоторым начинает казаться, что Европа — клуб богатых людей. При этом, естественно, мы нуждаемся и в барьерах безопасности. Надеюсь, проблемы Болгарии в ближайшее время будут разрешены.

Статья опубликована в новом номере журнала "Общая тетрадь" (№56)



нет комментариев




Путь : Главная / / Сильке Темпл: Почему важны институты в построении демократии?
Россия, Москва, Старопименовский переулок дом 11 корп. 1, 2-й этаж,
  телефон: +7 (495) 699-01-73
Все материалы на данном сайте опубликованы некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента. Указано согласно закону №121-ФЗ от 20.07.2012 в результате принудительного включения в реестр