Гражданскому обществу - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / I-класс  
1...23456...10
Елена Немировская: Глобальная гражданственность. 11-я сессия i-класса-2014. Видеодата:20 апреля 2014   время:01:42 ;  автор:- Редакция сайта -

20 апреля прошла одиннадцатая сессия в рамках программы i-класса 2014 года.

Эксперт: основатель Московской школы гражданского просвещения (до 2013 года Московской школы политических исследований) Елена Михайловна Немировская

Тема: Глобальная гражданственность

Ведущие: Александр и Светлана Шмелевы

Светлана Шмелева: Добрый день, это дистантная программа гражданского просвещения Московской школы. И сегодня мы встречаемся с основателем школы Еленой Немировской.

Елена Немировская: Мы сейчас живем в очень непростое для психики время. Оно напряженное, оно требует от каждого какого-то очень обдуманного поведения и взгляда на то, что происходит вокруг тебя. Особенно сложно быть не в рамках большинства. Всякий человек настолько социален, настолько коммуникативен, насколько и одинок. И есть какие-то точки переживания, которые при всей коммуникативности, социальной включенности ты переживаешь один, исходя из своего опыта. Исходя из того, что ты в этой жизни для себя понял. Это совсем не простые занятия.

Я полагаю, что человек — такое существо или такое животное на двух ногах, для которого очень важны некоторые вещи, связанные с его психофизикой и интеллектом. Ему важно собственное достоинство и ему важна свобода. Свобода — не воля. Свобода — это тяжелая нагрузка и тяжелая ответственность перед собой. Потому что свободы ровно столько, сколько ты сам можешь выдержать и за нее стоять. Это нельзя раздать, это нельзя получить, каждый гарантирует для себя эту свободу. Чем? Рациональной ответственностью. С абсолютным уважением к Другому, потому что Другой на все на это имеет такое же право, как и ты. И поэтому не преступить пространство Другого, а выстоять самому. Вот об этом и был весь кантовский императив.

Я очень люблю эстетику, я очень люблю красоту. Это то, что касается моей личной чувствительности. Но эта личная чувствительность должна где-то расположиться. И вот тут возникает огромная проблема, а где такой тип чувствительности может более благоприятно и разумно разместиться? И как мне кажется, такой тип чувствительности более удачно располагается в обществе, в государстве, где есть верховенство права, то есть в правовом государстве. Что я имею в виду? Эффективные государственные институты. Они государственные, но они политически независимые. Независимый суд, независимая пресса, разделение властей. То, что уже придумано и существует.

Сейчас очень часто мы слышим, что это не наше развитие культуры. Я не хочу никого обидеть, но мне кажется, что дискуссанты, которые вот так формулируют, что-то не додумали до конца. Потому что все современные культуры, в которых уживаются свобода и достоинство, как правовые государственные культуры, они все разные. Потому что культуры, в которых они выросли, они тоже разные. Бог задумал разнообразие. И мы знаем, что ни одно правовое государство, ни одна демократия не похожа на другую. У нее есть свои национально-культурные традиционные особенности и обрамления. Но есть набор инструментов, который характеризует это. Это, а ничто другое, и это я для себя называю «цивилизацией». То есть, как говорил Мераб Мамарадашвили: «Культур много, а цивилизация одна».

Особенно это, конечно, важно в рамках христианской культуры. И не только: мы видим этот набор инструментов в Японии. Мы пока не видим его в арабском мире, не знаем, что будет с Китаем. Но мы очень хорошо знаем, где это получилось. Там, где это получилось, не получилось рая на земле. Потому что рая на земле нет. Там, где это получилось, мы видим, что люди живут, в основном, средне и небогато, комфортно. В принципе, качество жизни равное. Что самое важное, что каждый прохожий имеет возможность обратиться в независимый суд. Конечно, это дорогая процедура. И конечно, все в человеческом мире не идеально. Мы говорим об идеальном в идеях, мир соткан из людей, а люди одни и те же. Они такие же были в Древнем Египте и Греции, как и сейчас. Все одинаковы, а вот институты — это другое. И люди, которые служат в этом институте, они испытывают потребность в том, чтобы он был эффективным и результативным, чтобы рос его престиж.

Когда перед приговором выходит английский судья, он смотрит абстрактно на символ справедливости и правосудия и обращается к нему. И говорит: «Мы сейчас сослужили тебе службу». А потом начинается разбор дела и приговор. То есть каждый судебный процесс должен наращивать не только правовое сознание, но само право. Которое рождалось в долгих дискуссиях между церковным правом и светским. В этих открытых университетах все время шла дискуссия: как от религиозного и феодального сознания, где ты крепостной и раб, перейти в другое. Поскольку уже появилась наука, и религиозное сознание уже больше не могло держать эту светскую жизнь вместе. Как сделать шаг, чтобы светское, основанное, кстати говоря, на очень высоких религиозных принципах, куда входят достоинство и свобода, было завершено в правовой и законодательной системе. И это процесс для Европы на тысячу лет.

Наш опыт был не очень удачным. Потому что мы, когда сломался Советский Союз, не поняли, на что делать акцент. Все говорили: «Рыночная экономика, сделаем приватизацию…» Наверняка это надо было делать, но сначала должна была быть равность институтов. Чтобы все не вылилось в тот хаос, когда разгуливает советский-постсоветский человек, который встретился с миром потребления. Он свою индивидуальную свободу реализует только в желании нового потребления. Забывая, что есть что-то важное, ради чего мы родились и живем. Мне кажется, мы родились и живем для того, чтобы для себя и всевышнего продемонстрировать человеческое. Это наша задача. А человеческое — это значит сделанное, осмысленное, пропущенное через себя до конца и фиксированное в разуме. Человеческое — это сознание, это разум. И там, где его нет, там сразу помещается нечеловеческое. Там сразу появляется эмоция.

Человек — это очень сложно, это очень замысловато. Это требует постоянной работы. Но поэтому это красиво. Поэтому ничего нет выше, чем человек. Через него реализуется все божественное. И не смешивайте с природой. Природа — это другой замысел. А то, о чем я говорю, это один уникальный замысел. И когда тебе уже много лет и ты понимаешь, что мир, который ты сам держишь, он вот такой один. Из твоего опыта, из твоих связей, случайностей, наследия, встреч, чего угодно. И с тобой он уйдет. Но не уйдет необходимое человеку чувство достоинства, чувство свободы, чувство быть современным. И как бы ни было трудно и ни хотелось, все-таки помнить, что Другой есть, с такими же ровно правами. Потому что он человек.

Александр Шмелев: В своем выступлении вы процитировали Мераба Мамардашвили, который говорил, что культур много, а цивилизация одна. На мой взгляд, это одна из важнейших цитат для сегодняшнего дискурса, интеллектуального обсуждения. Потому что, как мне представляется, те люди, те интеллектуалы, которые находятся в той или иной степени на стороне действующей российской власти, исходят из другой картины мира. Согласно которой существует много разных цивилизаций.

В связи с этим хотел задать вопрос, который звучал у некоторых слушателей, в частности, у Даниила Запятова из администрации Красноярского края. Что такое глобальная гражданственность? Когда мы говорим про гражданина внутри страны, это более или менее понятно. Платить налоги, участвовать в выборах. Но можно ли быть гражданином мира? Гражданином человеческого рода, вот этого единого биологического организма.

Елена Немировская: Единого биологического — невозможно. Потому что у всех одинаковая кровеносная система и одинаковое сердце. Но что-то в сознании, в душе — разное. Я хотела сказать о патриотизме. Мне кажется, что вообще рассуждения «ты патриот», «не патриот», то, другое, «люблю свою землю» — это правильно, каждый любит свое. И это так натурально, естественно, человек всегда хочет замкнуться в своем углу. Но свой угол в этом смысле — патриотизм, язык и культура, которые из тебя сделали мыслящее существо.

Но есть некоторые общечеловеческие, общецивилизационные точки. И вот они все в этих заповедях, которые мы знаем. И они прошли века. Значит, с одной стороны, ты абсолютно патриотический, национальный человек, потому что язык — моя свобода и моя крепость. Я так думаю, потому что я думаю всегда на русском языке. Англичанин думает все на английском языке. Значит, англичанин уже чем-то от меня отличается. Смогу ли я быть естественной в английской среде? Вопрос. А с другой стороны, достоинство и свободу мы понимаем одинаково. Суд во имя правосудия, хороший текст в газете, коррупция отвратительна и тысяча других вещей — мы понимаем одинаково.

Есть какие-то вещи сугубо индивидуальные, то есть традиционно-культурно-языково-национальные. Что бы ни происходило в США, это не моя жизнь. Я посторонний. Но какие-то вещи я ухвачу, как и они ухватят их здесь. А реальность, которую я проживаю, во всей полноте своих чувств и состояния, это здесь. С учетом, что есть другой мир, в котором в общечеловеческой грани я совпадаю со многими. У меня очень много близких людей в других странах. И более того, таких близких, что я считаю — это мои самые близкие люди. И вовсе иногда не те, с которыми я говорю на русском языке и которые прошли одинаковую со мной историческую биографию. Но есть кусочки, которые я не чувствую в них. И есть кусочки, которые они никогда не почувствуют у меня. Потому что мы живем в разных культурах.

Александр Шмелев: Вопрос от Полины Мякинченко, проживающей во Франции, которая спрашивает, в какой степени живущие в России могут пользоваться опытом гражданственности других стран? Вообще заимствуется ли это?

Елена Немировская: Мне кажется, ничей опыт нельзя заимствовать. На тот или иной опыт можно обратить внимание, к нему прислушаться, понять, оценить. Каждый должен пройти через свой опыт. И другого пути нет.

Александр Шмелев: Дмитрий Шевчук из города Ровно, Украина, спрашивает, как гражданское общество относится к понятиям «равенство» и «справедливость».

Елена Немировская: Я бы скорее равенство свела к равным возможностям. Потому что жизнь по природе своей иерархична. Не в плохом и не в хорошем смысле. Вот мы сидим втроем, а наш Дмитрий живет на Украине. Мы и одинаковые, и совершенно разные. В одной иерархической цепочке у нас есть одни привилегии, в другой — другие. И все вчетвером мы живем в иерарахической структуре, заданной нашим рождением, биографией, смыслом, тысячами вещей. Жизнь иерархична не в социальном смысле слова, не в политическом смысле слова, а в каком-то другом, и мы это всегда прекрасно понимаем, ощущаем, знаем. И мы должны это учитывать. А вот равные возможности — это может нам обеспечить справедливое государство, правовое.

Александр Шмелев: Наш слушатель Мехман Шекюров, директор Центра азербайджанско-русской культуры, спрашивает, насколько сейчас в России эффективны некоммерческие организации для развития гражданского общества. Могут ли они вообще влиять как-то на повышение уровня гражданственности?

Елена Немировская: Я не знаю, как они могут влиять, но они очень эффективны. И они делают то, что не может и не должно делать государство. То, что не может и не должен делать один гражданин. В России, я должна сказать с полным пиететом, очень много гражданских осознанных организаций. Просто действительно много.

Александр Шмелев: Владимир Кузин из города Калининград спрашивает, вы думаете, не является задачей власти создать имитационную структуру и избавиться от настоящего гражданского общества вообще.

Елена Немировская: Наверняка такая возможность есть, но это очень печальная возможность. Потому что, чтобы жизнь росла, должна быть не имитация, а что-то реальное со всем набором и результатов, и ошибок. Потому что все, что гражданское, с одной стороны, это ведь вообще символическое. Это удовлетворение нашей той части жизни, в которой мы себя чувствуем людьми. Солидарными, толерантными, активными, думающим об общественном благе. Если вы эти ощущения снимаете, а делаете из этого работу, тогда исчезает смысл гражданской жизни.

Александр Шмелев: Наталья Михеева из Красноярска задает вопрос: с чем связана настолько низкая гражданская активность среди молодежи? Связана ли она с информационной ситуацией, с воздействием телевизора или просто с тем, что молодой человек, чтобы стать гражданином, должен столкнуться с какими-то реальными проблемами? С проблемами здоровья, безработицы, образования детей, произволом чиновников — с тем, с чем обычно молодые люди не сталкиваются.

Елена Немировская: Нет навыка культурного, нет навыка публичной жизни, нет навыка, что ты что-то можешь. Вот когда к нам приходят проверки, они искренне не понимают, а зачем такая организация нужна. Если есть государство, почему это нужно? Гражданская жизнь, это признак сложного общества, современного. Это признак, что ты вот просто так можешь поступить хорошо. Во имя другого или других. Наверное, ради радости.

Александр Шмелев: У Нины Колиповой из Коми тревожное ощущение, что мир трясет, что везде происходят перевороты, революции. Где-то на передний план выходит авторитаризм, поддержка националистических движений. На ваш взгляд, на пороге чего мы стоим?

Елена Немировская: Как мне кажется, вот только сейчас приходит время, когда Советский Союз действительно падает. Это огромное сооружение всего XX века, и мир был устроен в связи с этим сооружением. Мы на самом деле себе плохо представляем, что сдвинулось в мире, когда это сооружение в таком виде перестало существовать.

Демократия, о которой мы так идеально рассуждаем в том опыте, который прошли те страны, в которых она уже существует, находится в кризисе. В серьезном кризисе. Смысл только состоит в том, что этот кризис публично осмысляется. И есть надежда, что через него можно пройти. Но это кризис настоящий.

Какие-то традиционные навыки должны исчезнуть, найти надо другие. Интернет сыграл свою роль — совсем другое отношение к секрету. А раз другое отношение к секрету, то появляется понятие, которое внедряется как бы через демократические устройства — транспарентность, проверяемость. Этого не было еще 20 лет назад, но без этого вы не можете открыть, ни начать какой-либо бизнес. Транспарентность, коллективность суждения, нет индивидуального только решения. Какие-то другие наборы вещей и инструментов вводятся. Гражданственность как контроль за властью. Власть имеет законы, а граждане имеют право контролировать власть. И в современном мире, в котором удобнее, не богато, не хорошо, но удобнее жить, — в нем государство власти ограничивается государством права. И опять потому, что есть разделение властей.

Александр Шмелев: Алла Осипова, президент некоммерческого партнерства из Калининграда, спрашивает вас, не кажется ли вам, что глобализация, нарастание миграционных потоков приводят к размыванию чувства гражданственности по отношению к конкретному какому-то государству? Вообще чувства национальной идентичности, патриотизма и так далее. Насколько этот процесс актуален для современного мира и конкретно для России?

Елена Немировская: Этого нельзя избежать, это надо принять.

Александр Шмелев: То есть рано или поздно все-таки придется быть гражданами мира?

Елена Немировская: Не гражданами мира. Что люди будут перемещаться, искать более цивилизованные, хорошие, удобные жизни — конечно. Нельзя запретить жизнь. Можно попытаться, мы это знаем по опыту, ничего не получается в конце концов.

Александр Шмелев: Евгений Тищенко спрашивает вас про социальную репутацию. По его мнению, в современном сетевом обществе понятие глобальной гражданственности очень тесно связано с понятием репутации. Как вы вообще относитесь к теории социальной репутации и важности этого?

Елена Немировская: Там, где мы говорили о транспарентности, о коллективности, слово репутация появляется как инструмент, указывающий на качество. Позитивное. Репутация — это серьезно. И это не за один день приходит. Нельзя сегодня получить репутацию и завтра ею пользоваться. Завтра все с начала и с тем же напряжением.

Александр Шмелев: Да, это так. И на эту тему глобальный вопрос от Елены Ушковой из Санкт-Петербурга. Согласны ли вы с Гете, который сказал: «Мыслить легко, действовать достаточно сложно, а привести свои мысли в действие — самое сложное в мире». Можно ли воспитать умение приводить свои мысли в действие?

Елена Немировская: Гете так велик, что он всегда прав и я к нему присоединяюсь.

Александр Шмелев: Все-таки, можно научиться думать, научить думать?

Елена Немировская: Нет, научить нет.

Александр Шмелев: То есть человек либо умеет думать, либо не умеет.

Елена Немировская: Либо хочет, умеет и будет, либо нет. Научить можно навыку. Как мыть окно; что когда входишь, надо сказать «здравствуйте»; вилка слева, нож справа — этому надо и возможно научить. Все остальное человек должен понять. Он быстро понимает, потому что когда он видит, как живут его родители, о чем они говорят, он понимает все символически, а это самое важное. Все проходишь сам. Никто не поможет, никакой костыль.

Московская школа гражданского просвещения выражает благодарность своим партнерам из "Русской планеты" за расшифровку и литературную обработку беседы.



Подробнее
Федор Лукьянов: Незаконченное прошлое: вернется ли мировая политика на четверть века назад? 10-ая сессия i-класса-2014. Видеодата:13 апреля 2014   время:14:17 ;  автор:- Редакция сайта -

13 апреля прошла десятая сессия в рамках программы i-класса 2014 года.

Эксперт: главный редактор журнала "Россия в глобальной политике", председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике (СВОП), член Попечительского совета Московской школы гражданского просвещения Федор Александрович Лукьянов.

Тема беседы: Незаконченное прошлое: вернется ли мировая политика на четверть века назад?

Ведущие: Александр и Светлана Шмелевы.

Светлана Шмелева: Сегодня мы будем говорить о незаконченном прошлом.

Федор Лукьянов: То, что случилось в последние несколько недель на Украине, выходит далеко за рамки регионального, локального кризиса. Украина, впрочем, не первый раз в своей истории оказалась в центре событий, связанных с новой мировой расстановкой сил.

Мы почти 25 лет жили в ситуации, которая, как теперь выясняется, содержала в себе глубочайшие внутренние противоречия между формой и содержанием.

Сейчас, как бы ни ухудшались отношения России и США, холодная война не вернется — потому что мировая политика не исчерпывается российско-американскими отношениями, как это было 30 или 40 лет назад. Но поскольку не было настоящей войны — была системная конфронтация, — после нее не наступило и настоящего мира.

После любой большой войны, как ранее, в XVII–XIX веках, устанавливался новый мировой порядок. Например, Венский конгресс 1815 года завершил эпоху наполеоновских войн и установил определенный порядок в Европе, довольно устойчивый — он обеспечил более или менее мирное развитие на сто лет.

После Первой мировой войны тоже была предпринята попытка установить новый мировой порядок — так называемую Версальскую систему, которая оказалась неудачной. Агрессор — Германия — возродился, и реваншизм довел до Второй мировой войны, которая, по сути, была продолжением Первой.

После Второй мировой войны установилась гораздо более устойчивая система. Произошел раздел Европы, потом добавился ядерный паритет.

Было бы логичным ожидать, что такая крупная системная конфронтация, как холодная война тоже закончится подписанием некоего мирного договора, который определит правила, по которым теперь действуют участники, — кто победил, кто проиграл. Но этого не произошло. Так как войны не было полноценной, не надо было заключать и мира. Сложилась система умолчаний, которая и существовала до последнего времени. Сейчас мы наблюдаем ее крушение.

С одной стороны, все прекрасно понимали, кто эту войну выиграл, кто проиграл. Советский Союз не просто проиграл, а исчез, Соединенные Штаты и их союзники выиграли. И об этом президент Джордж Буш-старший заявил через месяц после официального упразднения СССР. Но это было заявление политическое, оно не содержало юридическую базу для дальнейших действий.

При этом все говорили: никто не победил, никто не проиграл, мы завершили, к счастью, эту конфронтацию, теперь у нас наступила гармония, новый мировой порядок сложился сам собой.

Сейчас уже ясно, что «недовойна» породила «недомир». И этот «недомир» поначалу базировался на том, что у победителей просто не было конкурентов.

Россия после распада Советского Союза в силу понятных политических, экономических, психологических причин была совершенно не в том состоянии, чтобы на чем-то настаивать, хотя все равно пыталась.

Китай, который логичным образом мог бы претендовать на заполнение этого вакуума, в 1990-е годы как от огня шарахался от этой возможности. Китайские политики следовали завету Дэн Сяопина, что не надо высовываться, чем позже высунемся, тем больше успеем сделать.

Все это сыграло злую шутку с западными элитами, которые решили, что теперь, в общем-то, все более или менее утряслось.

К моменту, когда стало понятно, что в мире не установилось никакого устойчивого порядка, уже было поздно пытаться его установить. И произошло это совсем не из-за России, а по совокупности причин.

Четким сигналом стали события 11 сентября 2001 года. Казалось, все крупные угрозы устранены — нет державы, которая могла бы бросить вызов Америке и ее союзникам — и вдруг появляется нечто и наносит удар, не сопоставимый ни с чем, что мог бы сделать реальный, классический враг.

США мобилизовались, чтобы нанести ответный удар, и довольно скоро, в течение нескольких лет осознали, что непонятно, по кому бить. В результате вся система мирового управления стала стремительно распадаться. Американцы считали, что они совершенствуют систему, адаптируют ее к новому миру, но на самом деле они ее действительно во многом подрывали. А потом начали просто как грибы расти те, кто подрывал ее без оглядки на США.

Речь идет не только о России и Китае, но и об огромном количестве стран, которых еще 10–15 лет назад никто в расчет не принимал, в годы холодной войны они были статистами.

А потом оказалось, что новая эпоха, — это время всеобщей эмансипации, когда государства второго ряда, кто обоснованно, кто нет, начали претендовать на роль глобального масштаба. Это Бразилии, Турция, Иран, Индонезия…

Россию сейчас обвиняют в ревизионизме, называют государством, которое не признает существующие правила поведения и договоренности, идет напролом. И поэтому ее надо остановить, иначе она, как ревизионистские страны в прошлые века, будет рваться к доминированию.

Можно проводить разные параллели, но существенным, на мой взгляд, является то, что системы правил, в нарушении которой обвиняют Россию, на самом деле не возникло.

На Западе многие считали и считают, что по окончании холодной войны родилась некая структура, которая была и правильной, и законной.

А у нас, как, впрочем и во многих других крупных странах, не принадлежащих к западному миру, полагают, что в мире возникло доминирование определенной группы стран, которые выиграли холодную войну.

Система, сложившаяся после Второй мировой войны, не изменилась. Совет Безопасности ООН как включал страны-победительницы нацизма и японского милитаризма, так и включает. При этом никто не спорит, что это совершенно не отражает нынешнюю расстановку сил в мире и государства, играющие ключевую роль, туда не входят и, видимо, никогда не попадут, потому что те, кто уже в клубе, не хотят их туда пускать, — я имею ввиду постоянных членов Совета Безопасности.

Так что с точки зрения бывшего третьего мира никакой новой системы не возникло, а существует некая переходная модель. И тот же Китай предпочитает пока не форсировать события, а пытается влиять на это движение, своим весом постепенно смещать его в нужную сторону.

Если Китай растущая держава, то мы — держава рухнувшая и теперь пытающаяся подняться обратно. Россия ждать и пытаться корректировать не привыкла и не может, у нас, пожалуй, что и нет таких возможностей, веса такого.

Мы, наверное, сейчас находимся на пике наших возможностей. Сейчас и в плане военно-политическом, то есть после того провала, который был в 90-е, и в начале двухтысячных, страна кое-чего обратно вернула, плюс общая ситуация благоприятная и, наверное, в плане экономическом. Потому понятно, что прежняя модель исчерпана и надо что-то делать новое, а это будет болезненно, и проходить через спад в том числе, поэтому Россия торопится.

Если Китай может ждать, у него есть время, то Россия торопится, так сказать, сдвинуть, толкнуть процесс, чтобы прийти к какому-то новому мировому порядку.

Возвращаясь к тому, что происходит сейчас на востоке Украины, — эту страну Россия рассматривает как действительно красную линию. Еще в середине двухтысячных, когда предпринимались попытки запустить процесс вступления Украины в НАТО, я беседовал с европейскими и американскими коллегами. От них я слышал постоянно, что, мол, мы, конечно, понимаем, что России обидно, но знаете, Россия, когда Польша вступала в НАТО, возмущалась, но съела, когда Литва вступала в НАТО, возмущалась — тоже все нормально. Ну, и здесь будет так же. И когда я пытался объяснить, что Украина для России — это не Польша и не Литва, меня не слушали.

При этом то, что сейчас происходит — трагедия украинской государственности, — это результат совместных усилий. Можно много плохого говорить о российской политике на украинском направлении, но справедливости ради надо отметить, что импульс к тому, что сейчас началось, все же был дан со стороны Европы, когда началась яростная кампания по вовлечению Украины в ассоциацию с ЕС.

Поначалу реакция России была довольно вялой. Еще в 2008 году Путин сказал Бушу на саммите Россия — НАТО: «Украина — государство, получившееся искусственно, за счет советских генсеков. Если вы тронете — мало не покажется». Тогда все это истолковали как угрозу. Наверное, это было и угрозой, но в принципе он просто объяснил Бушу, что Украина — очень сложная субстанция.

Россия пошла ва-банк и играет очень жесткую и очень опасную игру, цель которой нам неизвестна. Когда говорили о крымском сценарии для востока Украины, всем было понятно, что это невозможно. Там будет другой сценарий, но, к сожалению, уже можно констатировать, что Украина не будет прежней, это будет страна, построенная на совершенно других принципах.

Для России это, безусловно, мощнейший шок, который может привести к самым разным последствиям. Но я не склонен рвать на себе волосы, как сейчас многие делают по поводу того, что Россия окажется в изоляции, ее задушат санкциями. В изоляции она не окажется, потому что изоляция подразумевает консолидированную позицию всех, а такого не случится никогда.

Главная опасность того, что происходит, для России заключается в том, что мы отвлекаемся на сюжет, который, при всей своей яркости, имеет периферийный характер. Не на Украине решается судьба мира и судьба России.

Если говорить о внешнем направлении, то главным является азиатское. России нужно сформулировать здесь новую политику. В Азиатско-Тихоокеанском регионе будут разворачиваться главные события XXI века.

Когда пыль осядет, выяснится, что позиции России в мире не обязательно усилились. Они могут ослабнуть по той причине, что неизбежный и необходимый поворот в Азию в условиях острого конфликта с Западом совершенно по-другому будет проходить.

В Пекине считают, что в мире есть три ведущих страны — Китай, США и Россия. Китайцы строят отношения с Россией, учитывая отношения с Америкой, и наоборот.

С точки зрения Китая, чем острее конфликт России с Америкой, тем слабее позиция России в этом треугольнике. Китайцы исходят из того, что в случае острого конфликта с Америкой и с Европой Россия будет вынуждена поворачиваться к Китаю еще быстрее и на гораздо худших условиях, чем это могло бы быть.

Александр Шмелев: У меня возникло ощущение, что мы вынужденно оказались в ситуации, когда постоянно должны происходить какие-то внешнеполитические события, приводящие к патриотическому подъему, чтобы люди не обращали внимание на происходящее во внутренней политике.

Условно говоря, мы присоединяем Крым, а цены на продукты питания за последние полтора месяца сильно выросли. Люди этого не заметили, потому что «Крым наш», можно и потерпеть. А наша власть очень сильно ориентирована на свой рейтинг.

Федор Лукьянов: Отделить внутриполитические процессы от внешнеполитических сейчас никак не возможно. Просто в силу того, что пресловутая глобализация действительно эту мембрану истончила до предела. Все понимают, что нет государств — Северная Корея не в счет, — которые в состоянии это взаимодействие внутренних и внешних процессов каким-то образом уменьшить.

Кстати говоря, Путин, по-моему, очень хорошо понимает, что любая внутренняя нестабильность начинает резонировать с внешним фактором.

Мне кажется, что у него есть некая внешнеполитическая стратегия, представление о том, чего он хочет добиться. От Украины, от постсоветского пространства, в отношениях с Западом. Главное — это переиграть ситуацию, ту фазу «холодной войны», по итогам которой Россия была признана де-факто проигравшей страной.

Именно это является движущим мотивом, и он это делает не потому, что считает, что благодаря этому рейтинг повысится.

Но тут есть и обратная сторона, потому что это игра большая, рискованная и можно крупно проиграть, очень крупно. Не надо думать, что если Барак Обама такой нерешительный, то там все такие. США — это страна, обладающая очень развитой стратегической и политической культурой. И если они действительно воспримут происходящее как угрозу их лидирующему положению в мире, то действия будут крайне жесткими. Невзирая на издержки и якобы слабость самого Обамы.

Риск велик, но, с другой стороны, Путин просчитывает реакции и, видимо, он имеет в голове ту самую линию — не ту, за которую не должны заступать другие, а ту линию, за которую он сам не должен заступить. Понимая, что до вот этой черты ставка для других — для американцев, для европейцев — не так высока, чтобы вмешиваться.

Александр Шмелев: Давайте перейдем к вопросам слушателей. Вопрос Даниила Запетулова из Красноярска, по мнению которого события последних недель в очередной раз показывают, что действующие международные институты неспособны справляться и регулировать реальные внешнеполитические кризисы. И все более непонятной становится роль Совета Безопасности ООН. Изменятся ли в ближайшие время институты выработки и принятия решений в сфере международного мира и безопасности? Предстоит ли переход от Лиги наций к Организации Объединенных Наций?

Федор Лукьянов: Международные институты всегда возникали по результатам понятного завершения некоего противостояния, состязания, войны. Совет Безопасности ООН в том виде, в каком существует, выполнял свою функцию в прежнюю эпоху.

Часто вспоминают, что Советский Союз и США использовали в нем право вето. Но этот орган был создан, чтобы не допустить ситуации, когда мировое правительство, условно говоря, принимает решение, которое ущемляет интересы или идет в разрез с интересами какой-то из стран, которая способна резко дестабилизировать весь мир. Вот в этом был смысл права вето.

Да, это не позволяло принимать очень многие решения. Но это сохраняло мир. Если бы, допустим, там решение принималось простым большинством и все голосовали бы против Советского Союза, то СССР ощетинивался бы ракетами и говорил: «Ах так, тогда мы сейчас...». Чтобы избежать этого, и существовала та система.

Сейчас, во-первых, состав СБ ООН, конечно, не отражает расстановку сил в мире. То есть очень важные страны, которые должны там быть, их там нет. Во-вторых, в годы холодной войны невозможно было себе представить, что кто-то начинает действовать в обход Совета Безопасности. Сейчас, как показывает история с Ираком и Югославией, это стало практикой.

Институты вроде есть, и вроде можно их обойти. Ту функцию, которую они играли, они уже не играют, а новую они не приобрели. Я боюсь, что здесь ничего не изменится, потому что большой войны, которая выявила бы новую расстановку сил, слава богу, не ожидается. А представить себе реформирование СБ и принятие туда новых стран невозможно. Нет в истории прецедентов, когда державы, имеющие привилегии, добровольно бы ими делились.

Александр Шмелев: Вопрос от Евгения Тищенко из Иркутска. Очевидно, что сейчас Россия рассматривает США и Запад в целом в качестве главного противника в большой международной игре. Вопрос: есть ли у России в каком-то обозримом будущем, скажем, в ближайшие 25 лет, цели, которые могут потребовать конфронтации с Вашингтоном. И наоборот, есть ли у США задачи, которые могут потребовать конфронтации с Россией? Что нам делить, собственно?

Федор Лукьянов: Неслучайно, что острая фаза конфликта вспыхнула из-за Украины. Это даже не Сирия и уж тем более не какая-нибудь там Венесуэла или Зимбабве. Это наше «мягкое подбрюшье», которое, справедливо или нет, Россия рассматривает как абсолютно ключевое для обеспечения своей безопасности.

Можно говорить о том, что у России старомодный подход, что это такая геополитика классическая, которой уже нет. Но как бы то ни было, но в России так думают очень многие. И политическая элита, и многие в обществе.

Поэтому все конфликты прежде всего связаны с Евразией. Особенно они обостряются, когда Соединенные Штаты или Европа, но прежде всего США, пытаются как-то расширить свое присутствие здесь. Конфликт 2008 года был результатом активной политики администрации Буша в отношении Грузии. Я не думаю, что Россия вообще где-то претендует на доминирующую роль, за исключением той зоны, которую она считает жизненно важной для себя — Евразии.

Несмотря на эскалацию конфликта вокруг Украины, пока по крайней мере нет никаких признаков того, что Россия поменяла свою позицию по Сирии или по Ирану. Что многие ожидали… Мне кажется, что нет установки на соперничество с США.

То есть речь идет о том, что вот здесь вы к нам не лезьте, остальное — это уже ваше дело. Путин сказал очень четко в 2011 году, перед выборами: «Мы на мировое господство, слава богу, не претендуем. Есть вон две страны, пусть они этим и занимаются». Имея в виду Америку и Китай. И я думаю, что это правда.

Другой вопрос, что опять, как это часто бывает, Евразия в центре всего и, претендуя на доминирование здесь, Россия как бы автоматически бросает вызов.

Александр Шмелев: Владимир Кузин из Калининграда интересуется: а кто, собственно, будет союзником России в этом противостоянии?

Федор Лукьянов: У России вряд ли появятся союзники. Потому что никому не нужно ввязываться в прямую конфронтацию с самыми мощными странами мира по доброй воле, а тем более ради того, чтобы поддержать какого-то другой союзника.

Скажем, китайская позиция, которую я недавно подробно услышал, будучи в Шанхае, она очень логичная: «Мы вас поддержать не можем, сами понимаете, вопрос скользкий. Но мы прекрасно понимаем, почему это сделано. И в общем, конечно, американцы, мол, оборзели. Надо было их остановить, но это дело ваше. А вообще в наших интересах, чтобы Россия не проиграла. Потому что если Россия проиграет, это значит, что Америка выиграет». Америка все же для них в перспективе главный конкурент.

Александр Шмелев: Вопрос Елены Ушковой из Санкт-Петербурга. Во время холодной войны было понятно, что в этом противостоянии у каждой из сторон есть свое некое видение мира. Коммунизм, социализм, а эти — капитализм. Сейчас какую идею Россия предлагает миру в этом противостоянии?

Федор Лукьянов: Никаких ценностных систем Россия миру не несет. И думаю, нести не будет. То, что сейчас происходит, это чистой воды некий геополитический реванш. Основан он концептуально не на том, что у России есть некая идея, а на том, что мир в целом устал от западного доминирования. И это чувствуется, вот эта усталость. Вот на этом Россия и играет. Другое дело, что Россия немножко вводит в заблуждение своих партнеров. Потому что Россия Советским Союзом не будет. Многие, особенно на арабском Востоке, ждут, что Россия вернется как Советский Союз. Ну, будут разочарованы. Но тем не менее сама вот эта усталость от Запада, пожалуй, заменяет сейчас для нас идеологию.

Александр Шмелев: Многие слушатели считают, что Россия неспособна потянуть такое противостояние чисто экономически. Андрей Филимонов из Краснодарского края, например, полагает, что мир никогда уже не станет таким, как во времена холодной войны вследствие развития систем коммуникации и экономики.

Федор Лукьянов: Действительно, мир совсем не такой, каким он был в эпоху холодной войны, да, мы очень привязаны к мировому рынку. Но зависимость наша обоюдная. Европа, например, очень не хочет вводить санкции. Потому что это нанесет ей существенный урон, а Европа сейчас не в блестящем экономическом состоянии, мягко говоря.

Да, сейчас существует более или менее единая группа стран, осуждающая действия России, но кто в нее входит? Германия, Польша, Литва. И почти не слышно Испании, Италии, Португалии. Они очень опасаются, что будут вынуждены отсекать связи с Россией. Это сильно ударит по ним.

Александр Шмелев: Эдуард Амиров из города Стерлитамак интересуется, насколько в линейке мировых лидеров сейчас высок Путин?

Федор Лукьянов: Это поразительный феномен, но на высоком месте находится Путин. Путин в этой иерархии существенно выше, чем Россия как страна. Это кажется странным, потому что не может Путин в рейтинге влиятельности мировых лидеров быть выше, чем председатель КНР. Потому что Китай это Китай.

Это, конечно, рейтинг восприятия, а не рейтинг объективный. Но есть ощущение, что у него всегда была какая-то очень четкая стратегическая линия, которой он следует. И на фоне других стран и лидеров, у которых вот чего-чего, а последовательности последние лет пятнадцать ну совершенно нет, он кажется титаном.

Путин для Запада — это олицетворение политики, противоположной их представлениям о том, как должно быть. Политики сильной и продуманной.

Вся история с Крымом поразила тем, как гладко и безупречно это было организовано. Ведь все привыкли, что если Россия что-то делает, то это грязь, кровь, шум, скандал. А тут вот раз, и вопрос решен.

Но в целом, до этого момента Россия воспринималась как страна отсталая, экономически неустойчивая, такая угасающая империя, от которой ничего не ждут. Проблема в том, докажет ли Путин, что страна за ним такая же крутая, как он сам, или наоборот.

Александр Шмелев: Много вопросов о лишении России права голоса в ПАСЕ.

Федор Лукьянов: Я никогда не переоценивал значимость ПАСЕ. Это все же дискуссионный клуб. Но у любой страны есть набор политических инструментов. Есть инструменты более важные, есть менее важные. Но умелая политика — это использование их всех.

Из Совета Европы, я думаю, Россию не исключат по той абсолютно утилитарной причине, что Россия является крупным плательщиком в бюджет Совета Европы, а в Европе сейчас не так чтобы очень много денег.

Александр Шмелев: Эдуард Татанов из Курской области спрашивает, какую позицию должна была бы занять Россия по отношению к событиям, происходящим на юго-востоке Украины?

Федор Лукьянов: То, что произошло в Украине, это обвал не просто ее политической системы, а ее государственной модели. Украина, как мне кажется, за эти 20 с лишним лет так и не построила устойчивое и перспективное государство. Это упрек исключительно к ее политическому классу. Те люди, которые пытаются остановить распад, они в свое время внесли такой вклад в этот развал, что мало не покажется. Та же Юлия Владимировна Тимошенко.

Когда происходят такие события, очень трудно понять, как поступить правильно. Поэтому для России, я думаю, главное — не заиграться.

Московская школа гражданского просвещения выражает благодарность своим партнерам из "Русской планеты" за расшифровку и литературную обработку беседы



Подробнее
Марек Домбровски: Перспективы роста мировой экономики. 9-ая сессия i-класса-2014. Видеодата:01 апреля 2014   время:15:57 ;  автор:- Редакция сайта -

6 апреля прошла девятая сессия в рамках программы i-класса 2014 года.

Эксперт: доктор экономических наук, профессор, бывший председатель и один из учредителей Правления CASE – Центра социально-экономических исследований в Варшаве, заместитель министра финансов Польши Лешика Бальцеровича в 1989-1990 гг., депутат Сейма в 1991-1993 Марек Домбровски.

Тема беседы: Перспективы роста мировой экономики

Ведущие: Александр и Светлана Шмелевы.

Марек Домбровски: Я научный сотрудник CASE — Центра социально-экономических исследований в Варшаве — это международный научный центр, и одновременно профессор Высшей школы экономики в Москве. Тема моей сегодняшней лекции — ситуация в мировой экономике и перспективы ее развития.

Мировая экономика уже седьмой год находится в состоянии кризиса. Он начался летом 2007 года на рынке недвижимости США, так называемый pre-mortgage crisis. Тогда еще казалось, что он будет носить изолированный, местный характер и не затронет весь финансовый сектор Соединенных Штатов, а лишь только парабанковские организации. Но уже весной 2008 года выяснилось, что взаимосвязи этого парабанковского сектора с настоящим банковским сектором, с другими финансовыми институтами Соединенных Штатов и мира настолько сильные, что кризис неизбежно затронет всю американскую экономику, а также всю мировую экономику.

Осенью в сентябре 2008 года обанкротился один из самых старейших и крупнейших инвестиционных банков США — Lehman Brothers. Кризис вступил в свою драматическую, глобальную стадию, которая длилась около года. После того как центральные банки во главе с Федеральной резервной системой Соединенных Штатов, правительства разных стран и Международный валютный фонд предприняли чрезвычайные меры — где-то во второй половине 2009 года — большинство экономик вернулось на путь роста. Но быстро выяснилось, что не все, и что этот рост оказался весьма хрупким и неустойчивым.

В начале 2010 года начался кризис государственной задолженности в Европе, поразивший сначала Грецию, а потом и другие страны так называемой периферии зоны евро: Португалию, Ирландию, Испанию, частично Италию, Кипр, и в последнее время даже Словению.

На самом деле кризис затронул почти все страны Евросоюза, включая те, которые считаются самыми устойчивыми, как, например, Германия, Нидерланды, Австрия, Франция, у которых бремя государственной задолженности тоже очень высокое. Конечно, он проявил себя, хотя и в другом виде, в Англии, США, а также в Японии, где госдолг наращивается очень давно.

Кризис задолженности в Европе потихоньку удается преодолевать, экономики возвращаются на путь роста. Скорее всего, в 2014 году почти вся Европа вернется на путь экономического роста, уже в прошлом году вернулись на путь солидного роста США. Кризис в развитых странах подходит к концу, но есть риск, что следующий его этап может проявиться в развивающихся странах, так называемых странах с формирующимися рынками. Уже в прошлом году были серьезные сигналы в Индии, Индонезии, Бразилии, Турции и сейчас можно назвать несколько стран, в том числе крупных, которые находятся по разным причинам — экономическим, политическим — на грани риска.

Китай — самая крупная развивающаяся страна, темпы роста китайской экономики снижаются, государственная задолженность тоже выросла. Кроме того, и может, это самый главный фактор риска, в китайских банках накопилось много плохих активов и происходят очередные раунды списания этих плохих долгов. И пока непонятно, каковы будут последствия.

Последние несколько лет экономическая дискуссия фокусировалась на краткосрочном стимулировании совокупного спроса, прежде всего в развитых странах. Кстати, китайская политика во многом в 2008–2009 годах ориентировалась на стимулирование спроса при помощи разного типа государственных кредитов, и упомянутые выше плохие активы — результат этой политики.

Конечно, есть краткосрочные инструменты, с помощью которых можно повлиять на темпы роста, но их можно использовать только тогда, когда у экономики есть производственные резервы, так называемый потенциальный рост. И здесь возникает вопрос. Сейчас мировая экономика растет на 3–4%, до кризиса, в 2005–07 годах, она росла выше 5% и многие мечтают о том, чтобы вернуться к этим цифрам. Но посмотрим, возможно это или нет.

Чтобы дать ответ на этот вопрос, надо обсуждать средние долгосрочные факторы роста, а не краткосрочное стимулирование экономики. Классическая теория экономического роста, которую в свое время сформулировал известный американский экономист Роберт Солоу, говорит о трех факторах экономического роста — это трудовые ресурсы, инвестиции в материальные и нематериальные активы, и, наконец, совокупный рост производительности (total factor productivity). И сейчас мы обсудим все эти три фактора.

Начнем с трудовых ресурсов. Практически во всей Европе трудовые ресурсы уже не растут. Статистика фиксирует, что население трудоспособного возраста, с 15 до 64 лет, уже несколько лет в Европе сокращается. В Японии также сокращается население в трудоспособном возрасте.

Через несколько лет перечень стран, в которых это явление будет наблюдаться, увеличится. Прежде всего, речь идет о Китае, которому придется заплатить эту цену за политику «одна семья — один ребенок». При этом сокращение населения в трудоспособном возрасте в Китае будет даже более резким, чем в других странах. С похожей проблемой столкнутся и некоторые страны Латинской Америки, например, Чили, и страны Азии, такие как Южная Корея и Сингапур.

Где население будет продолжать расти? В Африке, на Ближнем Востоке, в Центральной Америке, и в Южной Азии, в частности, в Индии, Пакистане, Бангладеш. С точки зрения глобального баланса трудовых ресурсов, конечно, население в трудоспособном возрасте будет увеличиваться, но произойдет то, что называется в экономической науке mismatch — несовпадение предложения и спроса на трудовые ресурсы. Конечно, эту проблему могла бы решить крупномасштабная миграция, но в большинстве стран на пути мигрантов встают политические и культурные барьеры.

Скорее всего, странам, где будет наблюдаться уменьшение трудовых ресурсов, придется поднимать пенсионный возраст, увеличивать коэффициент занятости среди трудоспособного населения, особенно женщин, чтобы хотя бы частично компенсировать этот спад. Но вряд ли можно ожидать, что этот фактор поспособствует экономическому росту.

Что касается инвестиций в материальные активы, в здания и оборудование. Если мы посмотрим статистику по регионам, то окажется, что нынешние темпы держатся на очень быстром росте доли инвестиций в ВВП за последние 15 лет в одном лишь только регионе — в так называемой развивающейся Азии, прежде всего в Китае и Индии. При этом в Китае за последние 10 лет доля инвестиций приблизилась к половине ВВП — 50% — и это необычайно высокая доля. Многие из этих инвестиций неэффективны.

Кроме этого, вместе с сокращением обычно падают и темпы инвестиций. Об этом свидетельствует опыт Японии и Южной Кореи, так что мировой экономике придется искать другие регионы, которые поддержат нынешний уровень инвестиций. Возможно, это будет Южная Азия, возможно, Африка, которая вышла на нормальные темпы экономического роста.

Есть еще вопрос нематериальных активов: технологий, интеллектуальных прав собственности. В развитых экономиках, таких как американская, западноевропейская или японская, инвестиции в эти активы выросли. Но статистика здесь, особенно сравнительная, пока еще очень неполная и нет уверенности, что это не временное явление.

О качественных факторах глобального роста. В 1990-х годах и в начале нулевых годов они играли очень важную роль. Их было несколько: либерализация мировой торговли, либерализация движения капитала, волна рыночных реформ не только в странах Центральной и Восточной Европы и бывшего Советского Союза, но также в Китае, в Индии, в Латинской Америке, частично в Африке.

Кроме того, свою роль сыграла так называемая ICT revolution — революция, связанная с введением информационных и компьютерных технологий. В 1990-х экономика тоже получила разовую премию от окончания «холодной войны», снижения расходов на оборонные нужды практически во всем мире. Но сейчас мы наблюдаем исчерпание всех этих источников.

Либерализация торговли на практике задерживалась, либерализация движения капитала уже состоялась, здесь нового импульса не будет, надо защищать то, что было достигнуто от разных протекционистских попыток. Рыночные реформы тоже исчерпали себя. Технологическая революция продолжается, но ее революционное влияние на методы производства исчерпало себя уже где-то лет десять назад.

Что надо сделать, чтобы вернуться к этим качественным факторам роста. Я начну с глобальных действий: это продолжение либерализации торговли в рамках Всемирной торговой организации, завершение реформы финансового сектора после кризиса, улучшение координации макроэкономической политики в глобальном плане и улучшение координации миграционной политики в глобальном плане.

В отдельных группах стран есть свои проблемы, которые надо решить. В развитых странах это последствия отрицательных демографических тенденций, это высокие трудовые издержки и неэластичность рынков труда, это чрезмерная социальная нагрузка, высокие госрасходы и налоги и высокий госдолг. Необходимы экономия расходов, сокращение социальных программ, реформа трудового законодательства, повышение пенсионного возраста и т.д.

В развивающихся странах и в странах с формирующимися рынками главная проблема — это плохой деловой климат и плохое качество госуправления. Проблемы России, стран бывшего СССР, многих стран Восточной Европы и Латинской Америки — чрезмерная социальная нагрузка и плохо таргетированная социальная политика. В Африке, на Ближнем Востоке и в Южной Азии — недостатки инфраструктуры и человеческого капитала.

Спасибо большое за внимание, я сейчас готов ответить на вопросы.

Александр Шмелев: много вопросов о внешнем долге. Евгений Тищенко обращает внимание на то, что в последнее время идет пересмотр отношения к долгам. Долги все чаще реструктурируют, возвращают их крайне редко, обычно просто реструктурируют через производные ценные бумаги. Нормально ли это и к чему это приведет? Несколько слушателей отметили, что во многих странах сейчас внешний долг составляет уже более 50% ВВП.

Марек Домбровски: я бы разграничил частный долг от государственного долга. Частный долг — это проблема уровня развития финансового сектора и финансового посредничества. Конечно, могут быть ситуации, когда он слишком высокий, потому что снижены стандарты выдачи кредитов в результате кредитного бума.

Вторая проблема — это проблема государственной задолженности. Я считаю эту проблему очень серьезной.

Александр Шмелев: Дмитрий Шевчук из города Ровное считает, что после кризиса 2008 года мир не сделал выводов, потому что, в частности, не были изменены программы обучения экономистов в ведущих мировых университетах. Эти университеты продолжают готовить людей, ориентированных на быстрое обогащение через создание финансовых мыльных пузырей, впоследствии это может привести к новым кризисам.

Марек Домбровски: Финансовые пузыри — это результат слишком мягкой денежной политики, я имею в виду денежную политику в Соединенных Штатах в начале нулевых годов, и несовершенной системой финансового регулирования. А что касается качества экономического обучения, я не готов давать какие-то обобщающие оценки.

Светлана Шмелева: Я хотела бы задать вам вопрос как одному из самых сильных экономистов в мире, который консультировал и исследовал экономики разных стран, Мне кажется как обывателю, что непопулярные меры связаны с экономической реформой, а если принимаются только популярные меры, то они играют в долгосрочной перспективе против роста экономики. Так ли это?

Марек Домбровски: Средний политик в любой стране и в любой экономической и политической системе не очень готов жертвовать своей популярностью ради принятия иногда очень нужных, но непопулярных решений. И обычно он решается на такие меры только тогда, когда уже не видит другого выхода. Самые радикальные реформы произошли в начале 1990-х в странах Восточной Европы, бывшего СССР в результате распада предыдущей экономической, политической системы, когда уже не было куда деваться. Сейчас в Европе худо-бедно реформы все-таки реализуются, в первую очередь, в странах, которые затронул кризис, в Греции, например.

Александр Шмелев: Елена Ушкова из Санкт-Петербурга спрашивает, могли бы вы привести какие-то примеры, когда вступление в Евросоюз негативно сказывалось на экономике нового члена и если да, то это краткосрочный эффект или длительный тренд? И какие механизмы могут применяться для защиты национальной экономики при вступлении в ЕС? Ее также интересует ваше мнение о перспективах Таможенного союза России, Белоруссии и Казахстана: может ли он состояться и какие у него в этом случае будут отношения с Европейским Союзом?

Марек Домбровски: Мне очень тяжело подыскать пример, когда вступление страны в ЕС отрицательно повлияло бы на экономический рост. В случае с Грецией в 1981 году, Испанией и Португалией в 1986-м, странами Центральной и Восточной Европы в 2004–07 годах вступление было связано с дополнительным, хотя обычно не долгосрочным толчком роста.

Конечно, у разных стран есть проблемы, но я бы это не связывал со вступлением в ЕС. В случае с Грецией и Португалией — забыли про то, что надо доделать «домашнюю работу» и довести разного типа реформы до конца.

Таможенный союз — это очень сложная институционально и экономически форма интеграции, он имеет смысл в том случае, если выступает промежуточным этапом для более продвинутой формы интеграции. Если интеграция задерживается на этапе таможенного союза, то появляются разного типа проблемы. Страны теряют самостоятельность в торговой политике, они вынуждены согласовывать совместные внешние тарифы, они также должны согласовывать механизмы распределения доходов от таможенных пошлин, от НДС на границе, что не всегда просто.

Таможенный союз России, Белоруссии и Казахстана был создан на условиях российских внешних импортных тарифов, которые оказались относительно высокими. Казахстан был вынужден сильно повышать свои тарифы, в результате чего сорвался процесс вступления Казахстана во Всемирную торговую организацию.

Кроме того, структуры экономик членов Таможенного союза не являются поликомплиментарными. Все страны в целом не создают целостного и самодостаточного экономического организма, они нуждаются в сильных связях с внешней экономикой, импорте технологий, подключении к всемирному процессу разделения труда.

И наконец, мне кажется, что в этом процессе доминирующую роль играют политические соображения, а это не всегда хорошо для экономических проектов.

Александр Шмелев: Повлияет ли как-то ситуация вокруг Крыма на мировую экономику, и если повлияет, то как? И каковы здесь перспективы российской экономики?

Марек Домбровски: Пока влияние на мировую экономику нулевое или близкое к нулевому по той причине, что Россия, если я не ошибаюсь, это 2 или 3% мирового ВВП. Даже если бы эта ситуация имела отрицательное влияние на экономику России, а я думаю, что оно будет иметь влияние, то все-таки это не автоматически повлияет на мировую экономику. Но для России, я думаю, этот конфликт уже имеет отрицательные экономические, политические и социальные последствия.

Александр Шмелев: Руслан Муратов спрашивает, на какой рынок вообще, на ваш взгляд, стоило бы ориентироваться России в ближайшее десятилетие. На Европейский союз или на Китай?

Марек Домбровски: На любой рынок, на котором есть шанс наладить экономические отношения. Сейчас Европа — это главный торговый партнер России. Китай, если не ошибаюсь, это второй партнер. И, наверное, в связи с продолжающимся ростом китайской экономики надо ожидать, что доля Китая в торговле России будет продолжать расти.

Я думаю, что Россия должна воспользоваться вступлением в ВТО для разработки системы договоров о свободной торговли с главными торговыми партнерами. Россия обречена на сотрудничество на разных географических направлениях.

Александр Шмелев: Вопрос от нашего слушателя Эдуарда Аминова. А есть ли, на ваш взгляд, перспективы перехода от доллара, как резервной валюты и мировой платежной системы, к юаню?

Марек Домбровски: Юань пока сам Китай не считает международной валютой. Там существуют разные ограничения на движение капитала. И по этим причинам, и учитывая устройство финансовых рынков Китая маловероятно, что юань может в ближайшее время претендовать на роль глобальной валюты. Что касается роли доллара. Накануне глобального кризиса тоже были экономисты, в том числе известный Нуриэль Рубини, которые предсказывали падение доллара. Но в результате кризиса доллар укрепился в сравнении с ситуацией 2007–2008 годов. И пока не видно перспектив, что он будет какой-то другой валютой вытеснен, в т.ч. китайским юанем. При всех недостатках денежной политики США и неопределенности бюджетной ситуации в Америке, все-таки выгоды экономических и финансовых агентов от пользования долларом превышают возможные риски.

Александр Шмелев: Павел Маслов напоминает нам о том, что из России уже давно идет постоянный отток капитала, который оказывает существенное влияние на экономическое развитие страны, и спрашивает, можно ли предпринять какие-то меры для эффективного решения данного вопроса.

Марек Домбровски: Во-первых, должен сказать, что как макроэкономист я не считаю отток капитала однозначно отрицательным явлением. Россия — нефтяная страна, есть дополнительные сбережения в виде нефтяной ренты. Сам по себе факт, что эти деньги, часть этого капитала экспортируется за границу, в этом нет ничего скандального или тревожного. Но если мы говорим про российскую ситуацию, то таким общим замечанием я бы не закончил. Если мы посмотрим на разного типа показатели инвестиционного и бизнес-климата в России — они плохие и они, скорее всего, ухудшаются. В связи с этим владельцы капитала предпочитают искать другие возможности его инвестирования, вне России. Если бы предположить, что часть из этого капитала могла бы быть задействована в России продуктивным образом, я имею в виду не только материальное производство, но развитие любого бизнеса, тогда, конечно, темпы роста российской экономики могли бы быть более высокими.

Александр Шмелев: Глобальный вопрос от нашей слушательницы Светланы Панькиной, которая спрашивает, грозят ли мировой экономике новые кризисы и что может стать их причиной?

Марек Домбровски: На данный момент, на начало второго квартала 2014 года растут риски в странах с формирующимися рынками, в т.ч. в группе крупных стран. Таких как Китай, Индия, Россия, Турция, Бразилия, Аргентина, Венесуэла. Материализуются ли эти риски в виде какого-то более широкомасштабного кризиса или серии кризисов, скажем, того типа, который мы наблюдали в 1997–98 годах, я не знаю.

Лично я ожидаю, что глобальная экономика будет расти, хотя более медленными темпами, чем она росла накануне кризиса.

Светлана Шмелева: Когда мы договаривались с вами об этой сессии, вы очень интересно говорили про то, как зависит экономика от политического режима, допустим, демократического или авторитарного. Я бы хотела нас вернуть к тому разговору.

Марек Домбровски: В истории нет примеров демократии без рынка, без рыночной экономики и частной собственности. Есть примеры рыночной экономики и частной собственности без демократии. И некоторые из этих примеров считаются успешными. Например, Южная Корея до 1980 года, Тайвань, современный Китай или Вьетнам. Бывают диктатуры, бывают авторитарные режимы, которые являются рациональными экономически. Например, Чили во времена Пиночета. Но все же это не частые явления.

Если мы посмотрим на страны с переходной экономикой, то после первых 10–15 лет трансформации здесь тоже корреляция будет достаточно четкой. Страны, которые продвинулись больше на пути демократизации, они продвинулись и на пути рыночных реформ. И наоборот. Потом немного эта корреляция ослабилась. Сейчас у нас есть группа стран, особенно группа стран СНГ, где уровень экономической свободы опережает уровень политической свободы. Самый яркий пример — это Казахстан.

И, наконец, последнее замечание. Этот процесс выглядел в XX веке и в конце XX века иначе, чем XVII–XIX веках, когда вообще было очень ограниченное количество демократических стран. Иначе он будет выглядеть и в XXI веке. Не случайно очень часто экономисты говорят про постиндустриальную экономику, экономику, в которой доминируют услуги. Обычно услуги или более сложные виды производства нуждаются в значительном большем вкладе человеческого капитала, а это кажется маловозможным в условиях отсутствия политической свободы и демократии.

Московская школа гражданского просвещения выражает благодарность своим партнерам из "Русской планеты" за расшифровку и литературную обработку беседы.



Подробнее
Работа по группам над заданием Андрея Захарова: результатыдата:25 марта 2014   время:19:05 ;  автор:- Редакция сайта -

В конце своей предыдущей лекции для i-класса 2014 постоянный эксперт Школы Андрей Захаров предложил слушателям ответить на три вопроса:

А) Каковы сценарии дальнейшего развития российского политического режима? Какие развилки этот режим могут ожидать?

Б) Насколько в наших условиях актуален чужой опыт преодоления авторитаризма? Возможные пути и варианты российского транзита в сравнительной перспективе.

В) Какой должна быть оптимальная линия поведения гражданского общества в авторитарном государстве?

Ответы по группам:

Группа "Гражданское общество - за развитие"

Координатор - Елена Ушкова

Текстовый ответ

Группа "Гражданская секция"

Координатор - Даниил Запятой

Презентация

Группа "За Ваше здоровье!"

Координатор - Павел Сиротин

Текстовый ответ

Группа «Уфимский клуб»

Координатор - Азамат Лукманов

Текстовый ответ

Группа "10 марта"

Координатор - Маргарита Фабрикант

Текстовый ответ

Группа "Команда Рабочая"

Координатор - Андрей Филимонов

Текстовый ответ

Группа «Инновационные формы диалога власти и общества»

Координатор - Вера Захарова

Презентация (для запуска презентации распакуйте архив в папку и запустите файл prezi.exe)

Описание к презентации

Ссылка на результаты опроса

Группа "Политические i-стратегии"

Координатор - Александр Арфеев

Текстовый ответ

Группа "Без названия"

Координатор - Денис Майков

Текстовый ответ

Денис Бураков - индивидуальный ответ

Амина Мелесова - индивидуальный ответ

Марина Потехина - индивидуальный ответ

Ольга Шанаева (группа "За наше Отечество") - индивидуальный ответ

Алексей Елаев - индивидуальный ответ



Подробнее
Иван Крастев: Подъем и упадок демократии. Меритократия? 7-я сессия i-класса-2014дата:23 марта 2014   время:17:07 ;  автор:- Редакция сайта -

Уважаемые слушатели i-класса!

Предлагаем вам для чтения и последующего обсуждения новую статью постоянного эксперта Школы, председателя Центра либеральных стратегий (София, Болгария), научного сотрудника Гуманитарного института в Вене, Австрия Ивана Крастева, которая будет опубликована в ближайшем номере журнала Школы "Общая тетрадь".

Также напоминаем, что завтра, 24 марта - последний день, когда вы можете отправить нам свои ответы на вопросы, сформулированные Андреем Захаровым. Просим не затягивать!

Иван Крастев: Подъем и упадок демократии? Меритократия?

Сегодня в большинстве государств у власти находятся выборные правительства. Большинство высших должностных лиц в крупнейших банках и транснациональных компаниях – это люди талантливые и яркие, с отличием окончившие лучшие университеты мира. Однако ни подъем демократии, ни возвышение «меритократов» не снизило озабоченности общественности тем, что «рынки функционируют не так, как ожидалось, ибо они неэффективны и нестабильны; что политическая система не сумела сгладить тяжелые неудачи рынка; и что экономические и политические системы несправедливы в своей основе».

Итак, что вызвало сегодняшний кризис: неработоспособность демократических режимов или провал меритократической элиты?

Это демократия, глупый?*

Слова, которые более столетия назад звучали справедливыми относительно монархии – «это понятная форма правления, [потому что] большинство людей воспринимают ее, и вряд ли где-либо на земле они готовы воспринять иное»**, в настоящее время применимы к демократии. Демократический идеал неоспорим, и воля народа, выраженная в свободных и честных выборах, почти повсеместно воспринимается как единственный источник законной власти. В XXI столетии демократия распрощалась с большинством своих критиков, но, к сожалению, не с внутренними противоречиями.

В июне 2006 года, когда Роберт Фрико с триумфом победил на выборах в Словакии и сформировал правительство в коалиции с радикальными националистами Яна Слоты, словацкий конституционный суд заявил, что некий гражданин подал иск об аннулировании всеобщих выборов. Истец утверждал, что республика не сумела учредить «нормальную» систему выборов и, следовательно, нарушила конституционное право граждан на разумное управление. В глазах истца избирательная система, которая привела к формированию столь разношерстной коалиции, как современное словацкое правительство, не могла быть «нормальной».

Иск одинокого словака был не лишен смысла. Право на мудрое управление может противоречить праву голоса. Вот отчего либералы так часто нервничают по вопросам демократии. Поистине, люди суеверные, которые знакомы с трудами влиятельного либерала XIX столетия Франсуа Гизо (1787-1874), могли бы заподозрить, что последний возродился в облике словацкого гражданина, требовавшего ответа от конституционного суда.

Именно Гизо и его коллеги – «доктринеры», используя все свое красноречие, утверждали, что демократия и система надлежащего управления могут сосуществовать только при режиме ограниченного избирательного права. На их взгляд подлинный носитель суверенитета не народ, а разум. Таким образом, голосование необходимо рассматривать в терминах способностей, а не прав. В XIX веке проявлением способностей было наличие собственности или образования; лишь те граждане, которые обладали должным уровнем образования или собственностью, могли быть наделены правом голоса. Современным последователям Франсуа Гизо существенно сложнее определить значение «способностей» – сегодня почти каждый гражданин получил некое образование, и одновременно многие люди с неохотой делятся сведениями о своей собственности. В подобных обстоятельствах единственная гарантия, что носителем суверенитета станет разум – это избирательная система, при которой каждый может голосовать, но голос избирателя необязательно влияет на все сферы государственного управления. Именно такое положение вещей постепенно установилось в Европейском союзе.

Хотя все мы готовы согласиться, что демократия подразумевает способность граждан влиять на принятие решений, затрагивающих их жизнь, в действительности это не так. Мы часто выступаем потребителями решений, принятых правительствами, которые мы не выбирали. В мире глобализации мы больше чем когда-либо зависим от решений других, в том числе людей, которые никогда не были и не будут частью нашего сообщества. Следовательно, возникает естественное стремление предупредить принятие неверных решений лицами, облеченными властью. По правде говоря, демократия никогда не была исключительно успешной системой для предупреждения ошибок. Однако на институциональном, психологическом и интеллектуальном уровнях она облегчает труд по исправлению ошибок. В своей сути демократическое общество – это общество самокоррекции. Оно позволяет гражданам действовать на основе коллективного опыта и выносить из него уроки. Поэтому неслучайно, демократические конституции – это, главным образом, руководства по предупреждению возможной катастрофы. Так, из Основного закона ФРГ становится ясно, что этот документ преследует цель не позволить лицам, подобным Адольфу Гитлеру, придти к власти в Германии демократическим путем. Таким образом, легитимность и успех демократии зависят не от ее способности принести людям процветание (автократическим режимам это удается не хуже) или счастье (увы, нам известно немало несчастных демократических стран), но от ее способности корректировать свою политику и формулировать общую цель. Именно это основное преимущество демократии сегодня находится под сомнением. Главный вопрос в том, в состоянии ли национальные демократии сохранить способность к самокоррекции, будучи зажаты между могущественными рынками и недовольными избирателями.

В книге, озаглавленной «Парадокс глобализации», гарвардский экономист Дэни Родрик*** утверждает, что у нас три возможности сгладить трения между национальной демократией и глобальным рынком. Можно ограничить демократию во имя повышения конкуренции на международных рынках. Можно ограничить глобализацию в надежде повысить демократическую легитимность у себя в стране. Можно, наконец, придать глобальный характер демократии за счет национального суверенитета. Однако невозможно добиться «гиперглобализации», демократии и самоопределения одновременно. Тем не менее, именно к этому, похоже, стремятся многие правительства. Они желают, чтобы люди обладали правом голоса, но не позволяют им следовать «популистской политике». Они желают снижения трудовых затрат и нередко игнорируют проявления социального протеста, но отказываются публично поддержать авторитарную «твердую руку». Они выступают за свободу торговли и экономическое взаимопроникновение, но хотят быть уверены, что при необходимости (в момент кризиса подобного сегодняшнему), они смогут вернуться к национальному контролю над экономикой. Поэтому вместо того чтобы сделать выбор между суверенной демократией, глобализированной демократией или покровительствующим глобализации авторитаризмом круги политической элиты пытаются переформулировать демократию и суверенитет таким образом, чтобы невозможное стало возможным. В результате возникает демократия без выбора, суверенитет без смысла и глобализация без легитимности.

То, что до вчерашнего дня было соревнованием между двумя различными системами государственного управления – демократией и авторитаризмом, эволюционировало в соревнование между двумя формами «отсутствия альтернативной политики». В демократической Европе девиз состоит в том, что «не существует политической альтернативы» жестким экономическим мерам, и хотя избиратели могут сменить правительство, они не в силах изменить экономическую политику. Брюссель перевел в конституциональное поле многие из макроэкономических решений (вопросы бюджетного дефицита, уровня государственного долга), и де факто вывел их из избирательной политики.

В России и Китае то и дело говорится об «отсутствии политической альтернативы» современному правительству. Правящая элита обладает большей гибкостью и свободой в экспериментах с экономической политикой, однако из уравнения устранена возможность бросить вызов власти предержащим. В условиях, когда гражданам не дается возможность избрать «не то правительство», выборы либо находятся под контролем, либо фальсифицируются, либо запрещаются во имя «надлежащего государственного управления». В последние годы в этих странах мы наблюдаем рост нетерпимости к политической оппозиции и инакомыслию.

Так, непросто понять, становятся ли наши демократии неуправляемыми в силу того, что существенно возросло влияние общественности на процесс принятия решений, или, напротив, потому что голос граждан утратил свою силу из-за растущего влияния мировых финансовых рынков и удаления демократического принципа самоуправления из пределов политики.

О диалектике «рынок – государство / хозяин – слуга»

Хотя история служит лучшим аргументом в пользу содружества демократии и свободного рынка – большинство процветающих обществ основаны на рыночной демократии – всякому специалисту, изучающему демократические процессы, известно и о точках напряжения между рынком и демократией. Тогда как демократия провозглашает равенство всех граждан (все взрослые граждане обладают правом голоса), свободное предпринимательство ставит полномочия человека в прямую зависимость от произведенной им экономической выгоды или находящейся в его владении собственности. Поэтому справедливо предположить, что средний избиратель в демократическом обществе выступит в защиту богатых, только если он сочтет, что это увеличит его собственные шансы на повышение благосостояния. Если капиталистическая система не пользуется общественной поддержкой, демократия не потерпит неравенства, проистекающего из рыночных отношений. Представители правых политических кругов часто выражают обеспокоенность тем, что демократия разрушит свободный рынок. Одновременно левые не устают повторять, что неравенство доходов, как неизбежное следствие рыночных отношений, несет опасность выхолащивания демократического процесса. Однако в исторической перспективе трения между демократией и рынком были трениями между национальным рынком и национальной же демократией. В последние три десятилетия рамки этой дискуссии сместились кардинально.

Осенним днем 2011 года Сильвио Берлускони, в последнем акте своего пребывания на посту премьер-министра Италии, проехал по улицам, заполненным толпами протестующих, которые выкрикивали ему вслед: «клоун» и «позор». Улицы перед президентским дворцом бурлили от тысяч демонстрантов, размахивавших итальянскими флагами, с хлопком открывавших бутылки шампанского – семидесятипятилетний медиамагнат направлялся на встречу с президентом Италии, чтобы подать ему прошение об отставке. В одном месте хор в сопровождении импровизированного оркестра исполнял «Аллилуйю». В другом месте ликующие манифестанты выстраивались в «паровозик». Раздавались автомобильные гудки, прохожие распевали песни. Все выглядело как своего рода революционный момент. Но в действительности это было не так. Падение Берлускони вряд ли можно назвать классическим триумфом «воли народа». Пожалуй, то был триумф могущественных финансовых рынков. Коррумпированную клику Берлускони изгнала из высоких кабинетов не воля избирателей. Сигнал – «Берлускони должен уйти» был подан с финансовых рынков, которые вступили в альянс с бюрократическим аппаратом в Брюсселе и руководством Европейского центрального банка во Франкфурте. Именно они выбрали и преемника Берлускони – возглавившего итальянский кабинет министров технократа Марио Монти, бывшего комиссара ЕС. Наверное, люди на улицах Рима ощущали эйфорию и беспомощность одновременно. Берлускони ушел, однако в раздираемой кризисом Италии избиратель утратил статус значимой фигуры. Празднование народом падения режима Берлускони напоминало энтузиазм итальянцев, с воодушевлением встречавших победоносную армию Наполеона в 1796 году. Люди на улицах были не протагонистами, а наблюдателями исторических событий.

Справедливо утверждение, что в капиталистических демократиях правительство по-прежнему зависит от доверия избирателей. Однако природа этой зависимости изменилась. С точки зрения работы правительств в посткризисной Европе мы наблюдаем странное разделение труда между избирателями и рынками. Избиратели способны решить, кто войдет в состав правительства – их голоса определят победившую партию, тогда как рынки продиктуют экономическую политику правительства вне зависимости от того, кто победит на выборах. В ходе ожесточенных дебатов в Европе о будущей институциональной архитектуре еврозоны становится понятно, что новые правила еще более ограничат способность избирателей влиять на решения в экономической сфере. Попросту говоря, рынки хотят быть застрахованы от глупых шагов и решений избирателей. Однако, следуя гегелевской диалектике отношений «хозяин – слуга», слабые национальные демократии вечно играют шутки с всевластными финансовыми рынками, подобно случаю с Италией, где уже спустя год после прихода к власти поддержанного рынками Монти избиратели присудили победу оппозиционно настроенному комическому актеру Беппе Грилло и… Сильвио Берлускони, ибо чем более рьяно политики стремятся лишить избирателей права совершать ошибки, тем больше избирателей оказываются склонными к парадоксальному голосованию.

Когда люди голосуют по любому поводу

В 1972 году американский социолог и психолог Уолтер Мишель провел революционный эксперимент, призванный помочь в понимании того, что определяет успех в жизни. Опыт был обманчиво прост. В детском саду Бинга в кампусе Стэнфордского университета каждому ребенку предлагали конфету (зефир). Ребенку обещали вторую конфету, если он готов был воздержаться от сладости в течение определенного времени. Цель эксперимента состояла в том, чтобы измерить, сколько времени каждый ребенок может противостоять искушению, и как это соотносится с будущими успехами ребенка. В противовес господствовавшему тогда мнению, постулировавшему чистый интеллект в качестве единственного залога успеха в жизни, опыт Мишеля указывал на то, что разум, в основном, зависит от самоконтроля. (Результаты эксперимента доказали правоту исследователя.) С точки зрения будущих успехов способность воздержаться от поедания конфеты оказалась важнее результатов теста на уровень интеллекта. Так значит, это самоконтроль, глупый!

Опыт Мишеля вряд ли удивил бы протестантских богословов, которые давно утверждают, что жизнь на земле есть не что иное как сопротивление «зефиру». Ирония, однако, в том, что как раз в то время, когда Мишель продемонстрировал, что успех, в значительной мере, обусловлен «способностью не позволять себе того или иного», западный мир уже двигался в обратном направлении.

Социолог Дэниэл Белл задавался вопросом, может ли полная победа рынка оказаться, в конечном итоге, опаснее распространения социалистических идей. Он опасался, что если логика рынка возобладает в других сферах человеческой деятельности – например, в политике или культуре, капитализм может придти к самоуничтожению.

Не схожая ли логика просматривается в современном кризисе управления? «Рынки – это машины для голосования, – сказал однажды экс-президент Ситибанка Уолтер Ристон, – они функционируют посредством референдумов». Разве распространение демократического принципа самоуправления посредством общего голосования за пределы политической сферы – то обстоятельство, что сегодня мы голосуем практически по любому поводу – не привело, на практике, к делегитимации институтов представительской демократии и эрозии качества управления?

Сегодня мы голосуем практически по любому вопросу – выбирая лучшую песню, худший кинофильм или наиболее профессионального дантиста. Для молодого поколения опыт демократии необязательно связан с политикой. Демократия, можно сказать, вездесуща. К примеру, все более демократическим становится футбол. В 2008 году команда английской третьей лиги «Эббсфлит» сделала важный шаг в направлении футбольной демократии: за скромную плату в 35 фунтов болельщикам было предложено право управлять командой, то есть голосовать, посредством сети Интернет и в режиме реального времени, по всем важным вопросам, связанным с функционированием клуба. Компетенция участников охватывала все от перевода игроков и управления бюджетом до дизайна сувениров с эмблемой клуба. Тридцать две тысячи участников из 122 стран стали членами «величайшей футбольной фантазии». В целом, людям предоставили возможность «напрямую» управлять футбольными клубами, как раз когда они стали терять влияние на политику правительства. Проблема в том, что безудержное распространение демократии одновременно стерло границы между различными сферами человеческой деятельности (теми, которые должны управляться посредством голосования, и теми, в которых необходима профессиональная компетентность) и одновременно подорвало легитимность демократических институтов, подлежащих всеобщим выборам.

Десять лет назад британское социологическое агентство «YouGov» провело сравнительное исследование группы молодых людей, увлекающихся политикой, и схожей группы лиц, активно участвующих в телепрограмме (реалити-шоу) «Большой брат». Обескураживающее открытие состояло в том, что британские граждане чувствуют себя лучше представленными в шоу «Большой брат». Им проще было идентифицировать себя с персонажами телепрограммы и обсуждаемыми в ней идеями. Они сочли шоу более открытым, прозрачным и представительным. Формат реалити-шоу давал им ощущение значимости и соучастия – которое должны были, но не сумели обеспечить демократические выборы. Логическое следствие подобных психологических и социальных установок – это, с одной стороны, снижение избирательной активности (в том числе явки избирателей) в западных демократиях и, с другой стороны, наметившаяся тенденция снижения избирательной активности людей малоимущих, безработных и молодых – то есть тех, которые, в теории, должны быть более других заинтересованы в использовании политической системы для перемены своей участи.

Таким образом, парадоксальным результатом вытеснения демократического принципа самоуправления за пределы политического поля стало то, что теперь мы голосуем по любому поводу, но при этом политическая власть избирателя снизилась.

Это элиты, глупый

В чем истоки столь сильной неприязни к меритократической элите – вот еще один ключевой вопрос, на который надлежит ответить. «Меритократия – писал Ральф Дарендорф – звучит как нечто исключительно положительное. Это понятие означает правление лиц, обладающих заслугами, достоинством (merito) – самых талантливых и самых образованных. Кому не захочется жить при меритократии? Последнюю следует безусловно предпочесть плутократии, при которой статус определяется богатством, геронтократии, когда к власти приходят одни престарелые, или даже аристократии, при которой роль играют лишь унаследованные титулы и вотчины». Пожалуй, философы Платона были одними из первых известных нам меритократов, требовавших власти на основе своих знаний и компетентности. Сложность окружающего нас мира подводит рациональную основу под ожидания, что общество предпочтет видеть у власти людей наиболее образованных и компетентных, то есть меритократов. Однако все оказалось гораздо сложнее. Легитимность экспертов и профессионалов стала одной из первых жертв растущей сложности. Немалыми были и социальные издержки меритократического принципа формирования правящего класса. Примечательно, что сам термин «меритократия» был введен в обиход не в полузабытом древнем трактате о благом правителе, а в заглавии антиутопического сочинения британского социолога Майкла Янга «Возвышение меритократии», опубликованного в середине прошлого столетия. В представлении Янга меритократическое общество – это не мечта, а кошмар. Это общество с огромным неравенством в доходах, где граждане утеряли чувство политического сообщества, где демократия превратилась в бутафорию и перспективы социальной мобильности затенены своекорыстной элитой, вытесняющей из общественно-политического поля всех остальных. Многие из апокалиптических предсказаний Янга сегодня стали реальностью. Возвышение меритократического принципа означает, что сегодня в мире больше богатства, но и больше неравенства, чем 30 или 40 лет назад. К 2007 году, за год до кризиса 0,1 процента американских семей имели доход, в 220 раз превосходивший средний доход 90 процентов населения страны. В 2011 году двадцать процентов населения США владели 84 процентами совокупного богатства. Такое положение наблюдается не только в Соединенных Штатах. Глобализация привела к снижению неравенства между государствами, однако она почти повсеместно увеличила неравенство внутри стран. За последнее десятилетие в эгалитаристской Германии неравенство росло быстрее, чем в большинстве развитых капиталистических стран. Рост неравенства в доходах сопровождается снижением социальной мобильности. В действительности неравенство присутствует в разных формах. Данные исследований свидетельствуют, что дети с хорошей успеваемостью из бедных семей с меньшей вероятностью получат образование в колледже, чем дети из богатых семей, которые хуже учились. Но, даже окончив колледж, выходцы из бедных семей преуспеют в жизни с меньшей вероятностью, чем неуспевавшие в учебе дети богатых. Вкратце, образование действительно содействует успеху в жизни, но оно выступает скорее как привилегия, нежели как социальный лифт.

В течение ряда лет образцом демократического общества, которым управляет меритократическая элита, служили Франция и Япония. Однако неудача двух этих обществ в адаптации к условиям глобальной конкуренции стала дополнительным доводом против подобных принципов управления государством. Нередко отсутствие практического опыта и оторванность от жизни приводила меритократическое правительство к политическим просчетам. И хотя многие обозреватели с готовностью относят успехи коммунистического Китая к сосредоточенной на меритократии философии управления, правда в том, что в Китае меритократия это часто язык обоснования той иной политики, а не совокупность критериев для принятия оптимальных решений. В этом смысле показательно, что ни в России, ни в Китае карьерный успех губернаторов не обязательно сопровождается высокими экономическими показателями соответствующих регионов. Данное обстоятельство не означает, что в Китае не ценятся образование и опыт. Оно лишь показывает, что патронажные отношения в этом обществе важнее. Любопытно, что из 250 членов комитетов коммунистической партии в провинциях Китая – элитарной группы, в которую входят партийные боссы и губернаторы – 60 человек утверждают, что они обладают ученой степенью (внушительный процент), но при этом пятьдесят человек из упомянутых шестидесяти получили степень, уже занимая высокую должность. Это означает, что обладание докторской степенью увеличивает карьерные шансы в Китае, однако при этом пребывание в высших эшелонах власти намного увеличивает шансы получить ученую степень.

Как растущее расслоение общества на богатых и бедных, так и неприязнь к элите особенно явственны в посткоммунистическом мире. Сегодня многие восточные европейцы считают, что щедрые плоды окончания холодной войны пожал не народ, а «вырвавшаяся на свободу» номенклатурная элита. Люди считают, что демократия запустила процесс, избавивший экс-коммунистическую элиту от страха (чисток), от чувства вины (за свое богатство), от довлевшей над ней идеологии, общественных обязанностей, чувства преданности родине и даже от необходимости управлять. Можно с уверенностью утверждать, что во многих восточноевропейских странах посткоммунистическая элита вызывает большее раздражение, чем ее коммунистические предшественники. Так почему коммунистические элиты прошлого воспринимаются сегодня как меньшее зло по сравнению с посткоммунистической элитой? Одна из причин состоит в том, что несмотря на жестокость коммунистической элиты, она была более доступной – представители госаппарата были обязаны в той или иной мере общаться с простыми гражданами. Таков был идеологический императив и предварительное условие партийного контроля над обществом. Однако такова была и действительность, на которую неизбежное влияние оказывали дефицит, неформальные договоренности, обмен услугами, сделки на черном рынке, партийные связи, посредством которых люди перемещались в социальном поле.

Двадцать лет назад даже член партийной номенклатуры должен был поддерживать добрые отношения с зеленщиком, если ему нужны были свежие фрукты. Он, скорее всего, откликнулся бы на просьбу зеленщика, попроси тот его об услуге. В извращенном мире экономики дефицита зеленщик сам решал, кому достанутся лучшие плоды. Он был ничтожен и могуществен одновременно. Но если коррупция коммунистической системы несла зеленщику определенные выгоды, в эпоху посткоммунистической коррупции он стал жертвой. Революции 1989 года дали ему свободу слова, передвижения, голоса и потребления. При этом он утерял свое ограниченное, но не ничтожное влияние на элиту. Власть избирателя более абстрактна, чем влияние, которым зеленщик пользовался в силу своих связей. Теперь никому не нужно дружить с зеленщиком ради свежих фруктов. Он более не может просить об услуге влиятельных клиентов. И у него нет контакта с политическим классом – современный политик говорит с избирателями посредством телевидения и слушает их посредством социологических опросов.

Джон Роулз выразил мнение многих либералов, сказав, что быть неудачником в меритократическом обществе не так болезненно, как в явно несправедливом, лишенном равенства обществе. Согласно его мнению справедливые правила игры способны примирить человека с неудачей. Однако либералы – далеко не всегда проницательные психологи или специалисты по внутренней жизни неудачников. В действительности гораздо мучительнее быть неудачником в обществе, где человек вынужден нести полную ответственность за свой провал, чем в обществе, где, очевидным образом, возможным виновником ваших неудач была система.

Итак, в нашем взаимозависимом мире элиты в гораздо меньшей степени, чем раньше, зависят от граждан. Традиционная аристократическая элита имела определенные обязанности, и традиции несения службы прививались дворянам с детства. То обстоятельство, что поколения предков, глядевших на дворян с портретов в родовых имениях, выполняли эти обязанности, побуждали относиться к таковым серьезно. В Великобритании, например, число выходцев из высшего класса общества, погибших на полях Первой мировой войны, превышало число погибших – выходцев из низов. Новая элита не приучена жертвовать. Дети этих людей не гибли на войнах. Сама природа и «конвертируемость» новой элиты делает ее практически независимой от давления государства. Представители элиты не зависят от образовательной системы своей страны (их дети ходят в частные школы) или национальной системы здравоохранения (они могут позволить себе больницы более высокого класса). Они утратили способность разделять чувства и страсти своих сообществ. Для многих людей такая независимость элит равнозначна утрате гражданами способности влиять на политику.

Неприемлемой современную элиту делает как раз ее конвертируемость и осознанное стремление зарабатывать деньги «так, как угодно», не будучи никому должным и находясь за пределами всякого общества. Поэтому свобода – это и счастье, и проклятие новой элиты. Свобода позволяет ей уйти от давления на местном (национальном) уровне и обрекает ее на нелегитимность. Лучший пример – острая ненависть в обществе к финансовой элите. Землевладелец не в силах унести с собой из страны землю, а промышленник старого образца не убежит с фабрикой. Финансист перемещает капитал с большой легкостью. Новая элита полна самоуверенности в силу своей мобильности и непринадлежности к какому-либо сообществу. Отношения между людьми и меритократической элитой начали напоминать отношения между современными футбольными клубами и их болельщиками. Именитые клубы тратят баснословные деньги, чтобы заполучить лучших игроков и порадовать болельщиков. Проблема в том, что только постоянные успехи и победы могут гарантировать команде преданность трибун, ведь ничто больше не объединяет игроков и их болельщиков. Они не уроженцы одного квартала. У них нет общих друзей. Большинство игроков в ведущих футбольных командах даже не принадлежат к одной стране. Болельщики готовы приветствовать свои клубы в пору триумфа, но с большой вероятностью оставят их в дни поражений. Меритократическая элита – это элита наемническая. Ее представители не принадлежат к сообществу, но желают снискать уважение, восхищение или даже любовь. То, как представляют себя новые «глобальные элиты», сродни картинке, которую Маркс нарисовал для пролетариата в «Коммунистическом манифесте» — они суть производительная сила общества; их отчизна – весь мир, и будущее принадлежит им. Тогда как «национализировать» элиту мечтает не только президент Путин, но и представители многих протестных движений, возникших в Европе в недавние годы. Именно отсутствие у элиты чувства корней и сопричастности к делам общества вызывает к ней такое презрение.

Парадокс нелегитимности меритократических элит свидетельствует о том, что подлинная власть и влияние происходят не из независимости элиты от общества, а, напротив, из ее зависимости. Люди доверяют вождям не только за их компетентность, но и потому что верят, что во время кризиса они останутся на корабле, а не бросятся к спасательным шлюпкам. Подозрительность в отношении элиты вызывает как раз ее «конвертируемая компетентность», приспособленность с равным успехом управлять банком в Болгарии и в Бангладеш. Люди справедливо опасаются того, что в бедственную пору меритократы предпочтут уехать, а не нести вместе со всеми тяготы кризиса. В глазах народа то обстоятельство, что элита «приватизировала» социальный «аварийный выход», сделало этот слой общества не только менее легитимным, но и гораздо менее могущественным.

«Елена», удостоенный премий кинофильм российского режиссера Андрея Звягинцева прекрасно иллюстрирует динамику отношений между элитой и массами во фрагментированном обществе. Сюжет фильма прост. Это история супружеской четы. Елена – женщина за шестьдесят, замужем за богатым, добившимся всего собственными силами (и вышедшим на пенсию) бизнесменом. Постепенно становится понятно, что ее муж – это, как принято сейчас говорить, человек из «1 процента» общества, повстречавший свою жену из «99 процентов» (она была медсестрой, ухаживавшей за ним в больнице после инфаркта). Их отношения не назвать любовью. Они спят в разных спальнях, раздельно завтракают и смотрят разные телепрограммы. Она ухаживает за ним, но в свободное время следит и за семьей сына, беспутного неудачника, живущего в панельном доме на гнилой окраине. Когда богатый муж отказывается заплатить за институтское образование внука Елены (потому что он того не заслуживает) и, следовательно, помочь ему уклониться от армии, Елена принимает решение – она подкладывает таблетки фатальной для мужа «Виагры» к его лекарствам. Семья ее сына переезжает в фешенебельную московскую квартиру покойника. Такова аллегория классовой борьбы в меритократическом XXI веке: ни стачек, ни революций – только разгневанная медсестра и смерть от «Виагры».

Выход

Парадокс современного мира состоит в том, что демократизация общества ироничным образом привела к снижению политического влияния избирателей и росту социального неравенства, тогда как глобализация раскрепостила элиты, но лишила их легитимности и способности управлять. Если до 1970-х годов распространение демократии сглаживало неравенство в обществах, то подъем демократии в настоящее время (в противовес Токвилю) сопровождается ростом неравенства в доходах. Джон Данн убедительно показывает, что именно разрыв между идеалом эгалитаристского общества и идеалом демократии объясняет притягательность демократии сегодня. Именно счастливое открытие, что сегодня выборы не только не таят угрозы для богатых, но также открывают некие перспективы почти для всех членов общества, служат залогом устойчивости и успеха демократии. Тогда как меритократия нередко служит оправданием для растущего социального неравенства (разрыв в доходах вызван технологическими переменами), именно демократия делает неравновесные режимы политически возможными.

Таким образом, размышляя сегодня о странных взаимоотношениях между демократией и меритократией, можно сделать предварительные выводы. Логично предположить, что сегодняшний мир родился из сочетания демократического и меритократического принципов. Это означает, что выход из современного кризиса управления состоит не в одном повышении уровня гражданского участия и не в росте технократии и передаче процесса принятия решений в руки более компетентных бюрократов. Более того, не слишком полезным окажется и дальнейшее взаимопроникновение демократии и меритократии. Пожалуй, ключевой вопрос состоит в переосмыслении самого значения политики в современном мире глобализации. Управляемым общество делает наличие общей цели и, по меньшей мере, минимальная социальная сплоченность.

В годы холодной войны в условиях необходимости держать закрытой границу с коммунистическими странами, западные демократии оставляли проницаемыми границы между социальными классами. В эпоху устойчивых национальных демократий политическая сила гражданина-избирателя была обусловлена и тем, что он одновременно был гражданином-солдатом, гражданином-рабочим и гражданином-потребителем. Имущество богатых зависело от готовности рабочих защищать капиталистический порядок. Гражданин-избиратель был необходим, так как защита страны зависела от его готовности выступить против врагов родины. Он был важен, так как его труд обогащал страну. Наконец, он был нужен, так как потребление им товаров и продуктов служило двигателем экономики. Чтобы понять, почему нынче граждане западных стран не могут с легкостью контролировать политиков демократическими средствами, нужно проанализировать процессы размывания различных внеизбирательных форм зависимости политиков от граждан. Когда граждан-воинов заменяют беспилотные самолеты и профессиональные армии, то существенно ослабевает один из основных факторов заинтересованности элиты в общественном благосостоянии. Наводнение рынка дешевой рабочей силой в лице иммигрантов, а также «аутсорсинг» производства, также снизил готовность элит к сотрудничеству со своими согражданами. В пользу снижения влияния граждан на правящий класс говорит и то обстоятельство, что во время недавнего экономического кризиса поведение фондового рынка США более не зависело от потребительской способности американцев. Упадок влияния гражданина-воина, гражданина-потребителя и гражданина-рабочего объясняет утрату избирателями власти, но также и растущую неуправляемость современных демократий.

Парадокс современной демократической ситуации превосходно выражен в замечании Стивена Холмса, профессора права в Нью-Йоркском университете: «Как возможно сохранить элиту, которая была бы легитимна на глобальном и местном уровне одновременно?».

______________________________

* Здесь и далее в подзаголовках отсылка к предвыборному лозунгу президента Клинтона 1991 г. – «Это экономика, глупый» (Прим. перев.).

** См.: Columbia World of Quotations. Columbia University Press, 1996.

*** Dani Rodrik. The Globalization Paradox: Democracy and the Future of the World Economy. Norton, 2011.

_______________________________

Перевод с английского Марка Дадяна



Подробнее
Первый федеральный семинар 2014 года: Видеозаписидата:12 марта 2014   время:21:30 ;  автор:- Редакция сайта -

Открытие и Эрнст-Йорг фон Штудниц: Важность гражданского воспитания

Владимир Гельман: Из огня да в полымя: российская политика после СССР

Хакан Алтинай: Глобальная гражданственность

Сергей Васильев: Византийское наследие и правовое государство

Игорь Зевелёв: Российская национальная идентичность и глобальный мир

Соня Лихт: Гражданское образование и роль активных граждан

Олег Хархордин: Что такое республиканская традиция

Адриан Пабст: Общественное участие: концепция и принципы

Ютта Шеррер: Преемственность поколений

Никита Соколов: Бои за историю в условиях сетей

Дмитрий Горин: Как мы мыслим историю

Борис Грозовский: История учит?

Томас де ла Куадра Сальседо: Принципы законности и фундаментальные права

Игра: Суд присяжных с Сергеем Пашиным (Часть I)

Игра: Суд присяжных с Сергеем Пашиным (Часть II)

Элла Панеях: Что может сделать общественность, чтобы улучшить работу судов?

Екатерина Шульман: Как извлечь искру из законотворческого процесса

Борис Грозовский, Андрей Бабицкий: Круглый стол "Язык права" (Часть I)

Борис Грозовский, Андрей Бабицкий: Круглый стол "Язык права" (Часть II)

Дэвид Марш: Политическая и экономическая перспектива динамики партнёрства России и Европы

Алексей Макаркин: Трудные вопросы истории и российская элита

Валерия Касамара: Особенности коллективной памяти российской студенческой молодежи

Максим Трудолюбов: Новые ценности

Илья Калинин: Cоветские фантазмы постсоветского субъекта

Борис Грозовский, Андрей Бабицкий: Круглый стол "Избиратели и граждане"

Николай Петров: Сценарии развития России и ее перспективы в глобальном мире

Кристофер Коукер: Россия и вызовы на международной арене

Александр Рубцов: Гражданское общество и легитимность власти

Закрытие: Лена Немировская, Юрий Сенокосов

P.S.: Программа семинара

Аудио

Фоторепортаж

PowerPoint-презентация Екатерины Шульман

PowerPoint-презентация Владимира Гельмана



Подробнее
Андрей Захаров о демократии. Задание для групповой работы слушателям i-класса-2014дата:09 марта 2014   время:18:49 ;  автор:- Редакция сайта -

Уважаемые слушатели i-класса-2014!

Наша ближайшая сессия пройдет в формате группового моделирования, в рамках которого мы подведем итоги первых четырех онлайн-бесед.

Для начала просмотрите, пожалуйста, лекцию нашего эксперта, выпускника Школы 1993 года, депутата Верховного Совета РСФСР 1990-1993 гг. и Государственной думы РФ I-го созыва, редактора журнала “Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре” Андрея Александровича Захарова, в конце которой он предлагает вам сформулировать свои ответы на три вопроса:

А) Каковы сценарии дальнейшего развития российского политического режима? Какие развилки этот режим могут ожидать?

Б) Насколько в наших условиях актуален чужой опыт преодоления авторитаризма? Возможные пути и варианты российского транзита в сравнительной перспективе.

В) Какой должна быть оптимальная линия поведения гражданского общества в авторитарном государстве?

В течение следующего месяца наша работа будет строиться следующим образом:

1) Мы просим слушателей i-класса разделиться на десять команд.

2) В каждой команде должен быть 1 координатор, ответственный как за взаимодействие членов команды между собой, так и за контакт с организаторами, т.е. с нами.

3) Технологически формирование команд, на наш взгляд, проще всего проводить с помощью объединения либо в группе i-класса в сети facebook, либо в группе Школы в Вконтакте. Тот, кто хочет стать координатором, оставляет комментарий с таким намерением и предлагает записываться в его/ее команду. Соответственно, остальные к нему/ней присоединяются.

4) После того, как команды будут сформированы, каждый из координаторов должен будет обеспечить открытое обсуждение задания внутри своей команды. Рекомендуем для этого создавать закрытые группы на базе той социальной сети, где группы образовались (facebook, vkontakte и т.п.). В каждую группу должна быть допущена тьютор дистантной программы Школы Светлана Шмелева.

5) По итогам обсуждения каждая команда должна подготовить ответ на вышеприведенные вопросы в том формате, который она сочтет наиболее эффективным (текст, презентация, специальный сайт, видео, аудио, рисунок и т.п.).

6) До 24 марта включительно каждый из координаторов должен отправить командный ответ на почту i-class@msps.su.

7) Все полученные нами работы будут размещены на сайте, а Андрей Александрович Захаров прокомментирует ваши ответы в ходе онлайн-встречи с ним 30 марта.

8) Если команда не сможет прийти к консенсусу внутри себя, или один из ее членов никак не будет готов согласиться с мнением большинства, результатом работы вашей группы могут стать два ответа или один ответ + особое мнение к нему. Однако мы надеемся, что такие прецеденты будут не правилом, а исключением: поскольку умение договариваться между собой и находить компромиссы также является результатом вашей групповой работы.

P.S. Во время вашей работы, с 11 по 15 марта, мы предлагаем смотреть трансляцию первого федерального семинара Московской школы 2014 года в Санкт-Петербурге (программа семинара). Или позже – всю последующую после семинара неделю - просматривать его сессии в записи. Это может помочь вашей работе над заданием выше.

P.S.S. Поскольку панель комментариев на нашем сайте так и не заработала, приносим свои извинения за неудобство, а также просим все обсуждения и вопросы по данному модулю проводить в указанных выше группах в социальных сетях или писать Светлане Шмелевой по адресу: i-class@msps.su.



Подробнее
1...23456...10
Путь : Главная / I-класс
Россия, Москва, Старопименовский переулок дом 11 корп. 1, 2-й этаж,
  телефон: +7 (495) 699-01-73
Все материалы на данном сайте опубликованы некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента. Указано согласно закону №121-ФЗ от 20.07.2012 в результате принудительного включения в реестр