Гражданскому обществу - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / I-класс  
1...34567...10
Георгий Сатаров: Демократия или авторитаризм. 2-я сессия i-класса-2014. Видеодата:12 февраля 2014   время:23:59 ;  автор:- Редакция сайта -

16 февраля прошла вторая онлайн-беседа в рамках программы i-класса 2014 года.

Эксперт: Президент Фонда прикладных политических исследований «ИНДЕМ» («Информатика для демократии»), помощник президента России Бориса Ельцина (1994—1997), сопредседатель Всероссийского гражданского конгресса (2004—2008) Георгий Александрович Сатаров.

Тема беседы: Демократия или авторитаризм

Ведущая: Светлана Шмелева

Светлана Шмелева: Сегодня у нас встреча с Георгием Сатаровым. Мы поговорим с ним на тему «Демократия или авторитаризм».

Георгий Сатаров: Чтобы задуматься над этим вопросом, попробуем небанально взглянуть на то, что нам всем кажется абсолютно понятным и очевидным, — на понятие демократии. Среди множества определений демократии меня когда-то очень давно, примерно в 1991 году, поразили два очень коротких определения. Первое: «Демократия — это процедура», и второе: «Демократия — это процесс».

Но такое сложное социальное явление, как демократия, конечно, не может быть описано одним определением. Мы привыкли мыслить демократию ее типичными структурными компонентами вроде выборов, верховенства права и так далее. И все это верно, но я бы хотел сосредоточиться на двух первых определениях.

Итак, сначала «демократия — это процедура». Любая власть требует того или иного способа легитимации. Это может быть наследуемая королевская власть, которая, конечно же, от бога. Или власть силы, как в некоторых авторитарных режимах. И есть своеобразная легитимация через процедуру, о которой мы договорились, которую мы все приняли. Например, процедура честных выборов. Или конкурентная процедура при судопроизводстве, когда стороны равны. Что очень важно при таком подходе — мы говорим именно о процедуре, а не о ее результате.

С этим связаны и заблуждения, и ошибки, в том числе в российской новейшей истории — того периода девяностых годов, когда у нас демократия только формировалась. Например, мы считали, что демократия — это когда побеждают демократы. Забывали, что демократия — это когда побеждают демократические процедуры. Это такой типичный пример, который распространяется в том числе и на ситуацию 1996 года, хотя она очень сложная и здесь не все так просто.

Интересный пример: в 2003 году в Россию приезжал американский конгрессмен Том Лантос. Он долгое время возглавлял в Конгрессе один из главных комитетов — по внешней политике. И он тогда на «Эхе Москвы» сказал: «Наши выборы правильные, потому что они непредсказуемые. Ваши выборы неправильные, потому что их результат ясен заранее». Это к вопросу о том, что процедура, о которой мы договорились, которую мы приняли, бывает важнее, чем ее результат.

Хотя, конечно, случаются исключения. Обычно говорят: «Вот выборы — это такая мерзкая вещь. Давайте посмотрим на Германию. Гитлер пришел к власти в результате демократических процедур». Тут очень важно понимать, что идеальных институтов в природе не существует. Точно так же, как идеальных людей, идеальных стран и так далее. И всегда можно найти какого-либо сорта исключения. Но характерно, что когда пытаются оспорить осмысленность демократических процедур, приводят пример исключения из этой осмысленности — победу Гитлера на выборах.

Когда же пытаются доказать, что авторитарный режим это хорошо, то приводят противоположный пример: «Бывают же приличные диктаторы». Обратите внимание, что это направлено в разные стороны. В одном случае нужно придумать исключение про плохое, а в другом — исключение про хорошее.

Но это a propos, некое отвлечение. Но в чем же смысл непредсказуемости результатов выборов? Я пока не буду это объяснять, мы к этому вернемся позже. Давайте пока разберемся со вторым определением: «Демократия — это процесс». Услышав в 1991 году это определение, я почти 20 лет потратил на то, чтобы понять, что же это означает.

Проблема в том, что вся наша жизнь, и вся наша коллективная жизнь, в составе неких сообществ — это некая езда в будущее. А оно непредсказуемо (предсказуемо только на коротких промежутках и в мелочах). Мы с вами получаем сигналы из прошлого, но не получаем сигналы из будущего.

Существует такая изящная математическая теория, которая называется «теорией игр». Это буквально про игры, но в более формализованном понимании, чем конкретные шахматы или что-нибудь в этом духе. И в этой теории есть основополагающая теорема, которая звучит следующим образом: если вы играете против игрока со случайной стратегией, то никакая ваша детерминированная стратегия не может выиграть. Чтобы не проиграть, игроку со случайной стратегией можно противопоставить только свою случайную стратегию. В жизни человеческой цивилизации это обстоятельство реализовывалось очень забавно в самых разных формах. И это проявлялось ровно потому, что те, кто умудрялся находить какие-то случайные стратегии в борьбе с непредсказуемым будущим, получал эволюционные преимущества.

Выборы — это ровно то же самое, на них мы выбираем направление развития, конкурируют разного рода идеи. Социальность настолько сложна, и социальность в сочетании с будущим настолько непредсказуема, что мы не можем априори доказать, что этот выбор наилучший. Единственное, что мы можем противопоставить случайному будущему, — это наш непредсказуемый, случайный выбор направления развития в результате непредсказуемых результатов выборов.

Мне можно возразить и сказать: «Вот китайцы на много лет вперед рассчитывают свою программу развития. Упорно двигаются в соответствии с этой программой, стараясь предусмотреть различные ошибки». Это верно, но в китайской культуре все то же самое, только у них хаос и случайность не институционализированы в выборах, как у нас. А они идеологизированы. И их отношение к этой непредсказуемости примерно такое. Вот, у нас, у китайцев, есть конфуцианство и даосизм. Конфуцианство — это идеология неуклонного дисциплинированного движения в заданном направлении. А даосизм говорит: «Это все очень хорошо, двигайтесь, правильно, но рано или поздно вы неизбежно упретесь в хаос. И ничего плохого в этом нет, это нормально. Потому что именно в этом хаосе вы и найдете следующее направление вашего долгого, неуклонного движения в будущее. В соответствии с новыми идеями, с новой программой». Я говорю, конечно, используя категории наши европейские, но общая логика именно такова.

Я вернусь теперь к Европе. А как же устроено это демократическое движение в будущее? Как устроена машина, которая нас туда везет? А эта машина и называется государство. Она устроена следующим образом. Любая сложная система должна решать две задачи: это самосохранение, стабильность; и это изменчивость, адаптивность. Наилучшим, не катастрофическим образом это получается тогда, когда система делит себя на две части. Одна отвечает за стабильность и устойчивость, а другая — за изменчивость и адаптивность.

В демократическом обществе есть две подсистемы. Одна называется «общество», другая — «власть». Или, если угодно, называйте это «государство». Все новое, что может пригодиться в будущем (как это бывает при любой эволюции), нарабатывается в обществе. Структура свободного поиска инноваций отдельными людьми, их любыми разнообразными ассоциациями. Эти инновации нарабатываются, а потом с ними происходит отбор, который осуществляет вторая половина — «власть».

Наступает момент выбора направления развития, который называется «выборы». И есть медиатор под названием «партии» с поиском выявленных обществом проблем, идей, как их решать. Он их оттуда вытягивает и превращает в свои программы. И дальше они обратно это возвращают, говорят: «Смотрите, мы предлагаем вам следующее», хотя партии все это заимствуют в обществе. И мы выбираем. И дальше власть, организованная совершенно по-другому, обладающая могучими ресурсами, старается превратить это отобранное и победившее на выборах в некую воплощаемую программу действий.

То есть первый шаг в будущее всегда осуществляет общество. Потом к обществу подтягивается «вторая нога» власти. И вот так они на двух ногах идут вперед. И именно это сочетание, не враждующее, а комплиментарное, позволяет двигаться вперед и адаптироваться и к накапливаемым внутри проблемам, и к каким-то неожиданным вызовам будущего и так далее. Система обретает то, что Парсонс называл институциональной адаптивностью. Хайек и Дуглас Норт называли это адаптивной устойчивостью.

Самые последние идеи проводят следующие различения между демократиями и авторитарными режимами. Социальные порядки открытого доступа — это демократии. И социальные порядки ограниченного доступа — это авторитарные режимы.

Авторы этих идей — Норт Уоллес и Ван Гаст, это можно прочитать в их недавно изданной книжке «Насилие и социальные порядки». Они говорят, что главные различия проистекают в следующих компонентах социального порядка. Первое, это контроль над насилием. В порядках открытого доступа этот контроль осуществляют институты и общество, в авторитарных режимах — правящая группировка.

Второе различение, чрезвычайно важное в силу того, о чем я говорил выше, это доступ к созданию организаций. В социальных порядках открытого доступа — создание организаций свободно. Это касается очень широкого спектра организаций: бизнес, общественные организации и правозащитные, СМИ. В авторитарных режимах или порядках ограниченного доступа это жестко контролируется властью.

Третье — это контроль над рентами. В социальных порядках открытого доступа ренты ограничиваются, контролируются, так же, как и насилие, институтами и общественными свободно создаваемыми организациями. В авторитарных режимах ренты контролируются правящей коалицией. Простейший пример — это контроль над природной рентой в Норвегии и контроль над природной рентой в России. Ну или в Арабских Эмиратах.

И четвертое — это верховенство права. Доступ к правосудию является всеобщим в социальных порядках открытого доступа.

Светлана Шмелева: Очень много вопросов про 90-е годы. Я выберу вопрос от Елены Ушковой, он прозвучал от нее первым. «Уважаемый Георгий Александрович! Известно выражение Франклина о том, что демократия это договор о правилах между хорошо вооруженными джентльменами. Как вы считаете, умеют ли наши политики договариваться? И вопрос, когда Россия была ближе к демократическому режиму — в 1996 году или сейчас?»

Георгий Сатаров: Сначала по поводу первого вопроса. Речь идет в этой тираде не о политиках. Джентльмены там не политики, а джентльмены — это все граждане. Это первое. То, что они вооружены, это специфика США, это их традиция, их история. Поэтому речь идет о договоре о процедурах. Ровно то, о чем я говорил.

Теперь по поводу девяностых годов и нулевых. Их различие сложнее. Во-первых, это различие в направленности процессов. Для меня бесспорно, что в девяностые годы мы строили социальный порядок открытого доступа. Тяжело строили и хаотично, но общий вектор шел бесспорно в эту сторону. В нулевые годы вектор поменялся. Мы сворачивали в противоположную сторону и действовали весьма энергично. Обобщенные «мы», конечно. В книжке Нортона Уоллеса и Ван Гаста приводятся примеры стран с порядками ограниченного доступа, и там в качестве одного из примеров фигурирует путинская Россия. В 2009—2010 годах они писали эту книжку. То есть это еще до 2011—2013 годов произошло. Уже тогда это было ясно, и не только Нортону Уоллесу и Ван Гасту, но и многим другим. Вот это главное различие.

Светлана Шмелева: Очень много вопросов про культурные особенности России. Винородова Настя спрашивает, возможно ли у нас вообще установление демократического строя.

Георгий Сатаров: Если говорить о глубоких культурных генах, то Россия — передовая демократическая страна с передовой демократической культурой. Видите ли в чем проблема. Есть одна очень неприятная истина, которая звучит так: историю пишут победители. И поэтому та история, которую нам преподают, как правило очень мифологизированная. Нам обычно говорят, что когда-то у нас были два крохотных города-республики — Новгород и Псков. Вра-ньё! До монгольского нашествия вся территория Руси была конфедерацией городов-государств.

Тут есть одна общая историческая закономерность, которую не избежала Россия того средневекового периода. Города-государства с демократическим (ну, конечно, с архаично-демократическим) управлением возникали везде, где велась интенсивная торговля. Будь то Древняя Греция, будь то север Италии, будь то север Европы с Ганзеей, будь то Россия, будь то Ближний Восток и дальше туда на Восток.

А там, где есть торговля, существует предприимчивый, рисковый дух. Дух у людей, которых не очень-то закабалишь. Во-вторых, это развитие ремесел. Когда монголы завоевали Русь, то они вывезли в Орду не менее трети русских ремесленников. Вот как были развиты ремесла в русских городах. И эти вечевые города-государства, контролировавшие свои окрестности, проиграли только потому, что монголы объединились с князьями и церковью.

Именно этот вечевой дух, так до конца и не загубленный, проснулся и спас Россию во время Смуты. Рюриковичи тогда торговались с поляками, под кого лечь. И только города — Новгород, Смоленск, Нижний Новгород и другие сорганизовались, начали собирать сами налоги, чтобы можно было оплатить второе ополчение. Так они наняли Пожарского и в конце концов привели страну к победе.

Эта демократическая традиция проснулась во второй половине XIX века, когда Александр II создал очень интересную и эффективную систему местного самоуправления. И либеральная традиция, чрезвычайно интересная и эффективная, формировалась тогда по всей территории России. И потрясающие либералы тогда росли. Они потом вошли в первые Думы после реформы Николая II. Так что эта традиция, как ни странно, не была окончательно загублена. В какой мере она не загублена окончательно и теперь, мы сейчас не знаем, но это выяснится экспериментально. Я думаю, не в очень отдаленном будущем.

Светлана Шмелева: Есть вопрос про насаждение демократии сверху, возможен ли этот процесс? Идеология нынешней власти как бы состоит в том (по крайней мере публично это озвучивается), что путь наш определен как движение к демократии. Действительно, мы знаем, что авторитаризм это переходная форма между тоталитарным режимом и демократическим. Но просто они оценивают возможности общества, не спешат и так далее. Тут, конечно, можно задавать вопрос: «Почему то, что было у общества, было забрано назад?» Тем не менее возможно ли установление демократии волей одного лица или небольшой группы лиц, движением сверху?

Георгий Сатаров: Я начну с теории и терминов. Тут абсолютное заблуждение по поводу теории. Понятие авторитарного режима было введено социальными мыслителями австрийской школы. И оно обозначало режим с повышенными рисками перехода к фашизму.

Теперь по поводу «сверху». Естественно, эволюционный процесс перехода от социальных порядков ограниченного доступа к социальным порядкам открытого доступа идет сверху вниз. Но он не выглядит как некий процесс, который элита внедряет в общество. Он идет гораздо сложнее, как процесс размывания границ между элитами и неэлитами. Появляются широкие переходные зоны, где социальные группы требуют те же права, что есть у элиты, а та, в свою очередь, понимает, что если эти требования не удовлетворять, то могут получиться неприятности.

Типичный пример такой эволюции — это расширение зоны избирательного права. Оно начиналось с очень узкой горстки внутри правящей коалиции. Имущественный или еще какой-нибудь ценз ограничивал эту группу, а потом это право неизбежно расширялось.

Монтескье написал идею разделения властей. Отцы-основатели США эту идею воплотили в американской конституции. Но одновременно в США существовало рабство, а женщины не обладали избирательными правами.

В России новый этап такой эволюции только начался. С нашей демократией, возможной и будущей, происходят всякие чудеса и неприятности. Но то, что получится через 10, 20, 50 или 100 лет, будет результатом такой же эволюции, которая, конечно, внутри себя будет содержать отдельные проекты.

Светлана Шмелева: По поводу эволюции, о которой вы сказали. Причиной того, что сейчас происходит, могут быть решения власти девяностых годов? Мы можем сказать, что такое-то позитивное или негативное явление было заложены тогда, а не сейчас?

Георгий Сатаров: Сейчас часто произносят: «Вот, вы говорите, что в путинском режиме есть какая-то нехорошая вещь. Но ведь это появилось еще в девяностые годы». Я отвечаю: «Да, конечно, это появилось в девяностые годы. А скажите, почему из девяностых годов вы отобрали именно эту гадость? И ее взяли на вооружение. А что, там ничего другого в девяностые годы не зарождалось? Например, отношение к СМИ? Табу на то, чтобы наказывать за критику. Отношение к оппозиции. Почему это не прошло фильтра?» Вот где различия.

Сейчас начало выходить в жизнь первое «непоротое поколение». Я, когда я ушел из временной командировки в Кремль, вернулся на свободу и начал преподавать. И я очень завидовал своим студентам, что они могли читать что угодно. Мы читать не могли. И вот нынешнее молодое поколение совершенно другое.

Я приведу один пример очень существенного различия. Психология протеста девяностых и протеста нулевых. Протест девяностых был в основном патерналистским. То есть это поиск других лидеров, которые поведут нас правильным путем. Нынешний протест молодого среднего класса — это гражданский протест, которому лидер уже не так важен. Они говорят: «Нам нужны не лидеры, а нормально работающие институты, и не мешайте нам, мы сами решим проблемы. Если не можете помочь, то не мешайте». И в этом колоссальное различие между нулевыми и девяностыми. И это плод той свободы, которая появилась благодаря Горбачеву и Ельцину, потому, что они никогда на эти свободы не посягали.

Светлана Шмелева: Вопрос с Украины. Человек спрашивает, могли бы вы прокомментировать текущие события на Украине?

Георгий Сатаров: Для меня происходящее на Украине является замечательной иллюстрацией совершенно классических теорий. Например, как и почему происходят революции. Есть вульгарное представление, что революции происходят тогда, когда людям плохо. Неправильно! Революции всегда происходят, когда люди начинают чувствовать, что позитивные ожидания не оправдываются. То, что теория называет «относительной депривацией».

А второе очень важное условие связано не с обществом, а с государством — оно слабо, глупо, как угодно назовите. Оно не в состоянии соответствовать этим ожиданиям. Конституционная реформа Николая II породила в российском обществе позитивные ожидания. Но этот режим не смог им соответствовать. Вот появилась эта депривация. Плюс война, плюс ослабление государства — все, неизбежная революция.

Промежуточные, неясные режимы, стартовавшие с момента обретения независимости в 1991 году, породили позитивные ожидания. Для огромного числа украинцев это стало стартовой точкой формирования позитивных ожиданий. И то, что произошло, первый Майдан, это была революция, связанная с обманом таких ожиданий. То, что происходит сейчас, это вторая революция на фоне обманутых ожиданий от первой революции. При слабой неэффективной власти и при нараставшей депривации. Совершенно классически все происходит.

Светлана Шмелева: Анастасия Гасай, Алтайский край, из Барнаула, спрашивает про будущее России.

Георгий Сатаров: Я хитрый, я говорил, что будущее непредсказуемо. Но пофантазировать относительно него и пообсуждать какие-то возможные сценарии мы вполне вправе. У нас в ИНДЕМе даже разработана методика сценарного прогнозирования. Можно на нашем сайте это найти. И сейчас мы начинаем новый тур прогнозных исследований. Стартуем после Олимпиады по понятным причинам. И мы с друзьями недавно обсуждали ровно этот вопрос. И я высказал следующее предположение о довольно вероятном сценарии. Сейчас революция в России невозможна. По одной простой причине — потому что нет позитивных ожиданий. Никто их не породил. Ни власть, ни оппозиция, просто их нет.

Общие обстоятельства, связанные с финансами и экономикой, сказываются на российской власти весьма негативно. Плюс другие неприятности — та же вторая революция на Украине. И, скорее всего, первое, что мы увидим, это попытка неких самоизменений нынешней власти. И эти самоизменения породят позитивные ожидания. Но далее начнут работать две вещи. С одной стороны, нужно решать наваливающиеся проблемы — казна потихоньку пустеет, экономика в таком плохом состоянии, что трудно себе представить. Плюс падают немного цены на углеводороды. Но, с другой стороны, очень трудно ожидать от этой власти серьезной последовательной самореформы. Она на это абсолютно не настроена. И через некоторое время начнется обман этих позитивных ожиданий. Вот тогда мы и увидим.

Светлана Шмелева: Наталья Михеева из Москвы задает вопрос. Спрашивает, согласны ли вы с мнением, что пока не произойдет смены поколения советских людей, демократия невозможна. Но я бы хотела уточнить вопрос. Что такое советский человек и как он рождается? Потому что я видела, например, исследования Льва Гудкова, когда оказывалось, что дело не в возрасте, а в чем-то другом. Бывает, что человек советский воспроизводится без Советского Союза. И это происходит и сегодня тоже. Есть вопрос от Галины Гамагиной из Ярославской области, которая спрашивает про пенсионеров, какова их роль в становлении демократии в России?

Георгий Сатаров: В социальной психологии есть одно важное открытие. Когда мы с вами пытаемся анализировать, оценивать, прогнозировать действия других людей, то объяснительные схемы мы основываем на их личных качествах. Мы говорим, что он так поступил, потому что он сволочь, ну или что-нибудь в этом духе.

Эта теория, или «эффект фундаментальной ошибки атрибуции» утверждает следующее: конечно, на конкретные действия и поступки людей влияют и обстоятельства, и их какие-то внутренние качества. Но решающая роль — за обстоятельствами. И огромное число интереснейших экспериментов систематически подтверждало этот тезис, который нашим обыденным представлениям абсолютно противоречит.

В частности, это противоречит и убеждению, что есть советский человек, и пока он не вымрет, ничего хорошего сделать нельзя. Я приведу контрпример. Советские власти 70 лет воспитывали в людях убеждение в том, что идти в суд отстаивать свои права — это неприлично. Это сутяжничество, прилично идти в партийную ячейку и плакаться (или в профсоюзную организацию, если ты, к несчастью, не член партии). Теперь партячейки вместе с профсоюзами вымерли. И появился более или менее независимый суд. И этот независимый суд в т.ч. стал принимать претензии граждан к государству. И граждане, вот этот «совок», в том числе упомянутые в вашем вопросе пенсионеры, повалили в суды отстаивать свои права. Это что, «совок»? Это антисовок. Изменились обстоятельства, и тут же изменилось поведение людей.

Есть одна инерционная вещь, конечно, — это убеждения. А они меняются гораздо медленнее. И те же пенсионеры, которые шли в суд и требовали, чтобы им вовремя выплачивали пенсию, при этом оставались идеологическими приверженцами советской власти, при которой они, во-первых, не пошли бы в суд, а во-вторых, суд бы не присудил им победу над той властью, на которую они приходили жаловаться. Тем не менее они продолжали быть идеологическими советскими людьми.

Давайте над этим думать. Действия людей существенным образом зависят от обстоятельств, и практики меняются гораздо быстрее. А дальше эти практики постепенно начинают менять убеждения. В т.ч. даже убеждения людей, противоречащие демократии. Личный опыт чрезвычайно важен. Только так вы воспитаете демократические убеждения.

Светлана Шмелева: Я иногда встречаю утверждения, что будто бы демократия и гражданское общество — это популизм. Напрашивается вопрос о Борисе Ельцине, когда он проводил какие-то демократические решения. Их можно воспринимать как популизм?

Георгий Сатаров: Конечно, самое непопулярное, что он провел, — это реформы начала 1992 года. Есть одна проблема: Ельцин очень боялся воспроизводства агитпропа. В какой-то момент молодые реформаторы осознали, что нужно людям объяснять происходящее. Чубайс пришел к Ельцину и сказал, что нужно делать то-то и то-то. Ельцин ответил: «Что ж вы хотите, снова отдел пропаганды ЦК в администрации учреждать?» И реформаторы не шли на то, чтобы объяснять происходящее людям и помогать им тем самым.

А оппозиция вовсю работала, навешивая на них всякую ерунду. Сейчас уже появились книжки про эти мифы, вроде «вклады отобрали». Я не буду на этом останавливаться. Но осознание того, что это будут непопулярные реформы, и у Гайдара с его командой, и у Ельцина, было. Это проявилось позже очень интересным образом, спустя десять лет. Наша команда помощников 1 февраля 2002 года приехала к Ельцину поздравлять его с днем рождения. Он очень любил эти встречи и очень гордился сохраненными теплыми отношениями: «Вот, меня не предали».

Причем Владимир Николаевич Шевченко, который продолжал организовывать его протокольную жизнь, он всегда наши встречи ставил между первым визитом, когда приезжал патриарх, и следующим, третьим визитом, когда приезжал Путин. Путин меньше, чем на 40 минут не опаздывал, и поэтому у нас всегда получалось больше времени на общение, к обоюдному удовольствию. И вот в 2002 году Слава Костиков, его пресс-секретарь, спросил: «Борис Николаевич, ну как вы оцениваете вашего преемника?». Ельцин задумался и говорит: «Я не боялся разменивать свою популярность на непопулярные реформы, а этот боится, слабый». Это и его рефлексия, и его оценка одновременно. Тоже один из мифов про Ельцина, но у него власть никогда не была целью — она всегда была средством.

Московская школа гражданского просвещения выражает благодарность своим партнерам из "Русской планеты" за расшифровку и литературную обработку беседы



Подробнее
Вячеслав Бахмин: Гражданин - всегда патриот. 1-я сессия i-класса-2014. Видеодата:03 февраля 2014   время:21:02 ;  автор:- Редакция сайта -

9 февраля прошла первая онлайн-беседа в рамках программы i-класса 2014 года.

Эксперт: консультант Фонда Ч.С. Мотта, член Московской Хельсинской группы и известный советский диссидент Вячеслав Иванович Бахмин

Тема: Гражданское общество и гражданское образование

Ведущие: Александр и Светлана Шмелевы

Светлана Шмелева (СШ): Добрый день, это дистантная программа просвещения Московской школы политических исследований. Первая наша беседа в этом году будет посвящена современному государству и современному обществу. В частности, Вячеслав Иванович будет говорить о гражданском обществе и гражданском образовании.

Вячеслав Бахмин: Начнем мы с понимания, что такое гражданское общество. Мы все являемся частью этого общества, но как люди это воспринимают, как это определяется — многие трактуют это совершенно по-разному. Гражданин, на мой взгляд, это человек, которому небезразлично, что происходит вокруг него. Он не просто сторонний наблюдатель, он человек, который как-то относится к тому, что вокруг него происходит.

Далеко не все люди ведут себя так. И поэтому есть два хорошо известных понятия, одно — «гражданин», а другое, более широкое — это просто «житель». Или даже «обыватель». Т.е. человек, который просто живет, он старается никуда не вмешиваться, не иметь проблем.

Если говорить о гражданине, то это люди, которым как раз небезразлично, что происходит вокруг. Причем «вокруг» может быть в рамках его дома или двора, в рамках города. А больше — страны и даже мира. Мы знаем, что такие люди есть. О них пишут в газетах, про них снимают фильмы. Это Мартин Лютер Кинг, человек, который известен на весь мир, или Нельсон Мандела — вот это люди, которым не было безразлично. Кроме того, конечно, гражданин ценит свои собственные права и он готов их отстаивать, но также готов отстаивать и права других людей. То есть для него права человека тоже не пустой звук.

Гражданское общество еще и структурировано. Потому что когда встречаются граждане, которым небезразлично, они стараются вместе это небезразличие как-то выразить. Они готовы быть добровольцами, служить для того, чтобы этот мир стал другим. И одна из задач — это самореализация человека. Работа не всегда устроена так, что она дает возможности выразить таланты. А вот есть сфера гражданской активности, в которой ты всегда можешь найти то, что тебе по душе, к чему у тебя лежит сердце, для того чтобы чувствовать себя более комфортно в этом мире и менять мир к лучшему.

В теории эти граждане могут объединяться в какие-то структуры, какие-то организации — мы называем их «некоммерческий сектор». Объединившись, такие граждане образуют новый сектор экономики, который называется «третий сектор». В нашей стране у него очень небольшая экономическая составляющая — по подсчетам Министерства экономики, это не более одного процента ВВП.

Но кроме экономики у гражданского общества есть другая важная функция: оно обеспечивает гражданский контроль за государственными институтами, которые склонны злоупотреблять властью.

Также гражданское общество работает на укрепление демократии, демократических институтов. Но для меня наиболее важно то, о чем мы уже говорили, что гражданское общество предоставляет возможность гражданам реализовать свой потенциал, реализовать себя.

Как наши власти, особенно на федеральном уровне, относятся к гражданскому обществу? Мне-то кажется, что они не очень осознают, в чем смысл гражданского общества.

Дело в том, что, помимо прочего, гражданское общество еще является и лабораторией социальных инноваций. Государственные структуры этого сделать не могут из-за своей неповоротливости, у них вообще на инновации мозг не сильно настроен. У некоммерческого сектора как раз наоборот. Они пытаются придумать что-то новое и интересное. Вот власть, на мой взгляд, видит в гражданском обществе только один фактор — экономический. Власть считает, что гражданское общество нужно для того, чтобы оказывать услуги населению — более эффективно, чем их бюджетные организации.

Поэтому сейчас приняты новые законы, идет разгосударствление сферы услуг, передают это в некоммерческий сектор. Но вот кто в правительстве занимается гражданским обществом, некоммерческим сектором? Конечно, Минюст и прокуратура, но мы не про это говорим, а на самом-то деле гражданским обществом занимается Министерство экономического развития. Что вообще показательно. Это значит, что на гражданское общество смотрят как на некий экономический фактор. И вот если гражданское общество дает 1% ВВП, на это общество смотрят так, в полглаза. На самом деле в других странах это дает десять, пятнадцать процентов. Вот когда мы будем давать пятнадцать процентов ВВП, к нам будут относиться с большим уважением.

Гораздо с большим уважением относятся к бизнесу, особенно крупному, который как раз и обеспечивает существование той же власти. А вот другие функции, и гражданский контроль, самое главное — функция самореализации человека — она совершенно недооценивается властями. Ну вот, это то, что в моем понимании и есть смысл гражданского общества и некоммерческого сектора.

Как в свое время сказал Дмитрий Зимин (основатель компании «Вымпелком», сейчас — учредитель Фонда «Династия». — РП), нашему гражданскому обществу как раз не хватает граждан. Так у нас все есть, а вот граждан не хватает. И действительно, откуда их взять? И вот здесь мы как раз переходим к главной теме, которая называется «гражданское образование». Один из способов обучения граждан — это гражданское образование. Правда, это не единственный способ. Мы знаем, что очень много сама власть делает для того, чтобы появлялись граждане, которые чем-то недовольны и вдруг собираются протестовать против ЖКХ или повышения цен, или еще чего-то. Это тоже гражданская позиция, гражданская активность.

Гражданское образование служит социализации индивида, его постепенному вовлечению в общество. Иными словами, это попытка сделать из обывателя гражданина. Оно обеспечивает преемственность господствующей системы ценностей, усвоению норм и правил общественной жизни. То есть социализации человека. Человек должен стать частью общества. И вот гражданское образование это обеспечивает

В частности, школы должны обеспечивать такое образование. В содержание гражданского образования, чисто формально, входят такие вещи, как знание Конституции, как устроено государство, структура управления, взаимоотношения человека и общества, какие-то основы права, права человека, толерантность и патриотическое воспитание. Это такой джентльменский набор содержания, хотя оно может отличаться в разных школах и других учебных заведениях.

Гражданское образование существует в любой стране. И в Советском Союзе оно было. В СССР задачей гражданского образования было воспитание послушного гражданина. Первое — законопослушность. Второе, чтобы он знал свои обязанности, чтобы у него было чувство долга, чувство патриотизма. Гражданственность как лояльность по отношению к действующей государственной власти. Проявление безоговорочной поддержки государственной политики. И, наверное, одна из основных черт, что общественное всегда выше личного. Личное это лично, вы там у себя дома занимайтесь личным, а вот в общественном пространстве главное — это страна, главное — это государство.

Встает дальше вопрос: когда образовывать? Можно это делать только в школе. Выпустить и все, считай — ты уже гражданин. Но как-то это не получается. Сейчас уже говорят, что образование должно быть в течение всей жизни. У нас та же история и с гражданским образованием. Но гражданское образование происходит в течение всей жизни. Гражданином ты можешь стать неожиданно, просто потому, что в твоем доме прорвало трубу или с твоим ребенком в школе что-то случилось. И у тебя появляется некая гражданская позиция, которая созвучна позиции других родителей, и вы вместе начинаете что-то делать. Вот это уже гражданская активность. Не только защищаете самого себя и свои интересы, но вы защищаете вместе и тем самым публичные интересы.

Далее, это может быть отдельным предметом, который так и может называться «Гражданское образование». Или «Обществоведение», «Функции государства и власти», «Как нам жить в обществе». Да как угодно. Но с другой стороны, вот вы пришли на урок, получили порцию гражданства, вышли, а дальше начинается другая жизнь, которая никакого отношения к этой порции гражданства, полученного на уроке, не имеет.

Часть гражданского образования, одна из его целей, — это и воспитание патриотизма. И патриотизм совсем не плохое слово, потому что иногда к нему относятся, особенно в определенных кругах, с большим подозрением. Как лично я его понимаю? Я считаю, что патриотизм — это, конечно, любовь к Родине, чувство гордости за свою страну, за свой народ, за свою культуру, за свою историю. С этим согласны все. Но какая любовь? Бывает любовь слепая, есть любовь с открытыми глазами. Вот я предпочитаю, чтобы любовь была с открытыми глазами. Чтобы можно было говорить о стране, о Родине, об истории ее — правду, какой бы она ни была. И были люди, большие патриоты России, которые говорили правду, которая не нравилась властям, и мы знаем тысячу таких примеров. От Чаадаева до Сахарова. Я считаю, что они были действительно настоящими патриотами.

Еще важно не путать Родину и государство, потому что патриотизм это не любовь к государству, это любовь к стране, к Родине, какая бы она ни была. Патриотизм должен быть основан на знании, на понимании, он должен быть осознанным патриотизмом, просвещенным патриотизмом. Одновременно есть понятие патриотизма более официальное, когда мы говорим о патриотическом образовании, просвещении, патриотическом воспитании. Есть большие программы с немалым финансированием, посвященные такому воспитанию. К примеру, Российский государственный военный историко-культурный центр при правительстве создан как раз для реализации «Третьей государственной программы патриотического воспитания граждан Российской Федерации на 2011—15 годы с участием Минобразования, Минкультуры, Минспорта, Минобороны».

Этой структуре выделяется 500 миллионов рублей, и она с удовольствием занимается патриотическим воспитанием. Они формулируют его так: «Патриотизм предполагает приоритет общественных и государственных начал над индивидуальными интересами и устремлениями. И выступает как высший смысл жизни и деятельности личности». Заметьте, на перекличку с советским временем очень похоже. «Составной частью патриотического воспитания является военно-патриотическое воспитание, направленное на формирование готовности к военной службе как особому виду государственной службы».

В результате такого патриотического просвещения, на мой взгляд, появляются не граждане, а те же подданные, которые служат государству, но только подданные более активные и мобилизованные. Задачи те же самые, как у любого подданного, только их вместе собирают, мобилизовывают и появляется такой авангард подданных, но совсем не граждан, что обидно.

Светлана Шмелева: Я недавно была в одном сообществе, где обсуждались психологические, скажем так, теории об обществе. И все они сводятся к пирамиде. Первый ее слой, это когда человек начинает думать просто о жизненных потребностях — о жилье, еде и т.д. Далее он начинает думать о справедливости, обязанностях, ответственности, так он перетекает в некоторое сообщество и потом он приходит к самореализации. Некоторые называют это талантом. И мы видим, что это, конечно, гражданин по сути. Это путь гражданина, который понимает, что вся его самореализация, личное Я, очень сильно зависит от его внутреннего роста.

Еще одно наблюдение касается патриотизма, потому что сейчас в связи с Олимпиадой очень много разговоров по этому поводу. Я всегда тоже считала, что патриот — это человек, который может не всегда говорить «я патриот», он говорит «я гражданин».Человек, который пытается улучшить свое государство, или общество, или себя через критику — это вполне нормальное явление. И мне кажется, что эти споры, кто такой патриот, они ложные.

Вячеслав Бахмин: Я согласен. На мой взгляд, гражданин — это всегда патриот. Обратное может быть неверным. Патриотом может быть и обыватель. Но гражданин всегда патриот, потому что он через свою жизнь, через свою деятельность пытается свою страну сделать лучше. Он пытается ее как-то менять, а это можно делать только тогда, когда ты ее любишь.

Если ты ее не любишь, то тебе плевать на нее, и ты из этой страны будешь уезжать. И вот желание уехать из страны и жить в другом мире - оно вполне естественно для многих. И я понимаю, что часто причиной этому — появляется больше возможностей для самореализации. Многие уезжают из-за этого. Но это, на мой взгляд, не совсем гражданское поведение и уж точно не патриотичное. Мне-то кажется, что надо пытаться менять страну здесь. Тем более что сейчас возможности для этого несравнимы с тем, что было в советское время. Но и тогда люди оставались и пытались все-таки что-то делать.

Светлана Шмелева: И отдельное спасибо за пример с военно-патриотическими кружками. Потому что я с грустью обнаруживаю, что патриотические кружки являются каким-то тиром.

Вячеслав Бахмин: Потому что здесь, как я уже сказал, патриотизм основан на мобилизации. При мобилизации всегда должен быть некий враг, если не явный, то потенциальный. И тогда мы все вместе едины, мы патриоты, мы будем защищать то, на что никто не нападает. Но защищать будем. И это есть та самая мобилизация, которая и присутствует в официальном патриотизме.

Александр Шмелев: Давайте тогда я тоже включусь. Представления о том, что значит улучшать страну, у людей могут быть самые разные. И люди, которые пишут донос, что в таком-то фильме была сцена супружеской измены, надо бы его запретить, а то это пропаганда нездоровой семьи, они тоже действуют из гражданских побуждений. Вопрос: есть ли какие-то границы у всего этого? Например, существуют люди, которые считают, что можно сделать страну лучше, очистив ее от всяких лиц неправильной этнической национальности, неправильного этноса.

Вячеслав Бахмин: Это тоже гражданская позиция.

Алекcандр Шмелев: Есть ли какие-то границы этой гражданской позиции?

Вячеслав Бахмин: Я пытался, когда я давал определение гражданина, в одном из пунктов сказать, что гражданин — это тот, кто относится с уважением не только к своим собственным правам и пытается их отстоять, но и к правам других. Значит, гражданское поведение это вещь довольно субъективная. К примеру, скинхеды считают, что только наши права надо уважать, а к правам других у них «сложное отношение».

Гражданское поведение не должно быть основано на невежестве, на абсолютном незнании каких-то элементарных вещей. Что у нас, к сожалению, часто происходит, в том числе и в Государственной думе, когда люди под порывом эмоций и в связи со своей некомпетентностью принимают законы, которые, как минимум, просто не будут работать (и это счастье, конечно, не дай бог они бы начали работать).

Александр Шмелев: Есть несколько вопросов на тему того, насколько сочетаются и насколько различаются гражданские и политические позиции. Например, является ли политическая оппозиция частью гражданского общества?

Вячеслав Бахмин: Да, это вопросы известные. Я говорил, что определений гражданского общества много. Например, некоторые относят сюда религиозные организации. Другие стараются их все-таки туда не вносить, потому что вера это одно, а гражданская позиция — немного другое.

Некоторые говорят, что профсоюзы вроде бы не должны туда входить. Кто-то считает, что СМИ часть гражданского общества, кто-то — что нет. Про политические партии тоже споры идут. Поэтому четкой позиции, что является частью гражданского общества, что нет — не существует. Она зависит от взгляда того или иного эксперта. От того, как много книг он прочел, что он из этого усвоил и как это отложилось в его понимании. Мне-то кажется, что все-таки политические партии по природе своей это не часть гражданского общества. У них стоят свои задачи, которые связаны с тем, чтобы получить власть. И, получив эту власть, уже влиять на страну, менять ее.

В борьбе за власть и вообще в политике большую роль играют цифры, а не люди. И политика это та сфера, где права человека никогда не были и не будут доминантой, не будут играть какую-то важную роль. Конечно, есть политики, которые говорят о правах человека и пытаются их уважать даже, пока это не мешает им, но никогда в политике права человека не будут доминирующими. В то время как для гражданина права человека, самоуважение это очень важно. И в этом смысле политика и гражданское общество это две противоположности. Иногда они сходятся, в тактическом смысле, для решения практических целей, но я бы призывал наши гражданские организации не смешиваться с ними.

Александр Шмелев: «Но, тем не менее, какие-то точки соприкосновения (у политики и гражданской позиции. — РП) все-таки есть?» — спрашивает Александр Васильев из Нижнего Новгорода. В частности, если говорить о нынешней России?

Вячеслав Бахмин: Полно! Мы ходим вместе на одни демонстрации. Мы ходим даже с патриотами под одними флагами, даже со скинхедами. Это некоторые тактические ходы. Вы можете взаимодействовать с властью, вы можете взаимодействовать с чиновниками, но просто не говорите потом: «Ах, меня обманули!». Вы же знали, с кем вы взаимодействуете. Это нужно делать с открытыми глазами и с пониманием.

Надо понимать природу разных секторов общества, какие мотивации, какие механизмы действуют и доминируют в них. Я иногда даже думаю, что в каком-то смысле люди у власти — герои. Потому что они вынуждены выполнять такие дела, что природе человека не свойственно и отвратительно. Потому что они должны думать о всей стране в целом, а не о конкретном человеке, о правах человека какого-нибудь Васи или Пети. Они должны думать большими цифрами. И в рамках этого думания они могут совершать даже преступления. И за это их жалко. Но понимать это все равно надо. Читайте Макиавелли. Великий человек. И природа политики с тех пор мало изменилась. Она такая.

Александр Шмелев: Про иностранных агентов много тоже вопросов. Общий тон: по каким причинам, на ваш взгляд, иностранные фонды финансируют деятельность НКО на постсоветском пространстве. Почему они в этом заинтересованы?

Вячеслав Бахмин: Можно также спросить того же Потанина, зачем он тратит деньги на огромное количество студентов, на образование и т.д. Почему тот же Фонд Форда финансируют какие-то программы в разных странах. На самом деле это же обычное поведение частных фондов — я говорю сейчас не про государственные программы типа USAID или Европейской комиссии.

В начале, когда они образовались в своих странах, они работали только у себя. Затем у них появилась глобальная миссия. Борьба с бедностью, поддержка мира во всем мире или борьба с разными болезнями, развитие гражданского общества и т.д. Не для того они это делают, чтобы что-то подорвать или уничтожить, да это и невозможно, тем более что государство всегда стоит на страже того, как и где тратятся деньги на НКО, во всех странах так.

Возьмем тот же Фонд Сороса, он пришел в Россию в конце 1980-х, самым первым из западных фондов. Его задачей было просто помочь изменениям в нашей стране. Все люди, которые работали в его фонде, были российскими гражданами. Определяли политику Фонда тоже российские граждане. Был Стратегический комитет, в который входили такие люди, как писатель Даниил Гранин, академик Лихачев — люди, которых заподозрить в предательстве российских интересов очень сложно. И тот же Сорос сделал для России, для нашей науки и культуры колоссально много, особенно в самые сложные периоды истории.

Его организация называлась Институт Открытое общество, и Сорос был сторонником открытого общества, то есть общества, в котором люди по природе готовы и могут делать ошибки, в том числе и на самом высоком уровне. Система должна быть устроена так, чтобы минимизировать последствия этих ошибок, снижать вред от возможной ошибки любого человека. Сорос говорил: «Так, как я, думают десятки тысяч людей. И они тоже хотят, чтобы мир стал таким. Разница только в том, что у меня есть возможность что-то делать. У меня есть деньги, у других их нет». То есть у него было ощущение своей какой-то миссии.

Сейчас Потанин делает заявления, что он тоже большую часть своих миллиардов отдаст на благотворительность, как к этому призывает Баффет и другие американские миллиардеры. Правда, жена с Потаниным судится за эти деньги, говорит «лучше все это мне отдай». Но тут уже другая история.

Александр Шмелев: Много очень вопросов, которые касаются российской специфики. Один из них: не могли бы вы оценить уровень развития гражданского общества в России по сравнению с другими странами. Далее: есть ли какая-то региональная специфика в России, есть ли какие-то регионы-лидеры в этом смысле, и наоборот, отстающие? И, наконец, третье: можно ли утверждать о российской специфике содержания программ гражданского образования или они универсальны для всех стран?

Вячеслав Бахмин: Все зависит от того, кто и как оценивает. Есть организация Freedom House, которая тоже делает некую оценку состояния свободы в регионе. Есть организации, которые отслеживают состояние свободы прессы или занимаются исследованием коррупции. Есть организация, которая как раз замеряет состояние развития гражданского общества в разных странах по своей определенной методике и рисует некоторый такой многогранник его состояния. Я как эксперт принимал участие в оценках такого рода. Они происходят регулярно. Я точно не помню места России, но мы чуть ниже середины.

То есть наше гражданское общество существует, оно слабое и все исследования об этом говорят. Оно сильно финансово зависимо, потому что денег на это выделяется мало и очень много организаций, которые работают вообще без денег. Про зарубежные гранты я вообще не говорю, всего один процент организаций в стране, которые их получают. Все остальные живут, как бог послал. Потому что у них есть миссия, у них есть мотивация что-то делать и что-то менять.

Теперь что касается регионов. Конечно, наша страна интересна тем, что в ней сразу много стран фактически. Есть единое законодательство, единая армия, но «стран» очень много и все регионы очень сильно отличаются друг от друга. То же самое с развитием гражданского общества.

К примеру, часто столицей гражданского общества в стране называют Пермь. Я с этим согласен, пермские организации очень сильны и там до сих пор еще сохраняется некоторая вменяемость власти.

Гражданское общество всегда должно находиться на некотором расстоянии от власти и всегда должно быть готовым и с нею взаимодействовать, и сотрудничать, но одновременно ее контролировать. Это и есть функция гражданского общества. Вот в Перми эта функция максимально развита.

Очень сильные организации в Нижнем Новгороде, там очень много проектов. В Новосибирске неплохая ситуация.

Александр Шмелев: Можно ли как-то заставить обывателя стать гражданином, простимулировать его к этому с точки зрения государства?

Вячеслав Бахмин: У государства есть некая шизофрения. С одной стороны, власть максимально хочет отдать свои функции людям. Особенно те, которые не приносят дохода. Всю социалку — некоммерческому сектору. Образование — тоже. Здравоохранение — максимально туда же. Платите сами, минимум вам обеспечиваем. Идет максимальное разгосударствление огромного количества социальных функций. И закон о местном самоуправлении тоже говорит об этом — вы сами решайте, чего вы должны делать.

С одной стороны, это замечательно — толкают людей к тому, чтобы они сами начали что-то делать, а не смотрели все время на верх. Борьба с патернализмом это называется. Но с другой стороны, каждый год президент России в течение целого дня сидит за таким столом перед интернетом и решает дела всех российских граждан. Тем самым подавая сигнал, что, ребята, какие бы вы ни были самостоятельные, только президент может решить ваши вопросы. И это на самом деле огромный толчок обратно к патернализму. На мой взгляд, это очень вредный фактор, но, с другой стороны, можно понять президента. Он хочет показать, какой он замечательный, как он всем все может делать, что все у него под контролем. Вот это приводит к тому, что, с одной стороны, людей толкают на самостоятельность, с другой стороны, реальных ресурсов для того, чтобы было местное самоуправление, в регионы не дают.

Ясно, что из всех обывателей гражданина не сделаешь. Но среди них есть люди, которые потенциально готовы к этому. Почему они не становятся гражданами? Хотя бы потому, что всегда они говорят: «От нас ничего не зависит, все решают без нас, а что я могу сделать один?».

Ясно, что заставить обывателя бороться, например, за такие вещи как свобода прессы, или свобода демонстраций, или свобода организаций — невозможно. Ему на это все глубоко наплевать. А вот бороться за то, чтобы, например, выполнялся закон о правах потребителя или чтобы ЖКХ нормально работало, чтоб трубы не прорывало, чтобы крышу не заливало — это уже возможно. Или чтобы у него не отбирали гараж, или во дворе не строили многоэтажку. Вот это точки входа в гражданственность, когда это касается конкретно человека.

Эта дорога начинается от дома, от двора, потом она переходит на город, затем переходит на страну. Но этот путь надо пройти. И обыватель становится гражданином, проходя вот такой путь. И после того как они начинают собираться вместе и хотят выйти с плакатами, чтобы не строили у них что-то во дворе, а их забирают в полицию, они говорят: «Так-так, в Конституции что-то про свободу демонстраций было». Вдруг им понадобилась свобода демонстраций, а потом — свобода прессы. Тогда появляются политические права, которые становятся понятными обывателю, прошедшему первые шаги пути к гражданину. По-другому пройти этот путь невозможно.

Александр Шмелев: Тогда задам два последних вопроса. Сначала один общий, про то, насколько государство должно регулировать общественный контроль. Имеет ли смысл создавать какие-то структуры, общественные палаты, которые за этим следят?

Вячеслав Бахмин: Сейчас есть попытка создать закон об общественном контроле. С точки зрения государства мне это понятно, ну а что это все начнут всё контролировать? А что мне, отвечать, не отвечать? Приходит какой-нибудь полусумасшедший, который начинает меня контролировать. Во-первых, он должен быть хотя бы вменяемым, он должен быть не один, он должен как-то представлять то самое гражданское общество, какую-то вменяемую гражданскую организацию. Какая-то регуляция здесь должна быть. Другое дело, что опять, когда мы отдаем это в руки думцев, в руки чиновников, они создадут закон, который для них комфортен. И вот здесь начинается поиск компромисса. С одной стороны, гражданские организации говорят: «Черт-те что, вообще это никуда не годится и мы против этого выступаем». С другой стороны, чиновники говорят: «А что это вы тут понаписали? А как это вообще может работать?». И вот это и есть та борьба, что движет развитие гражданского общества. И не дает стране превратиться в диктатуру.

Александр Шмелев: А какие книги вы бы считали обязательными к прочтению, чтобы получить гражданское самообразование?

Вячеслав Бахмин: Таких книг довольно много. Например, есть очень много книг, изданных Московской школой гражданского просвещения, которая ранее была Московской школой политических исследований.

Но проблема большинства таких книг, что многие из них плохо читаемые. Они написаны таким языком, что простой обыватель на третьей странице уснет и никогда не станет гражданином. Наша задача, чтобы ему было интересно про это читать. Вот книг, которые интересно читать и которые побуждают человека становиться гражданином — их мало. Я даже и не припомню такие книги. Это книги, которые нам еще предстоит написать.

Наши юристы говорят, что 90% людей не понимают, о чем речь идет в законах (к примеру, в таких как Кодекс о жилище или Кодекс о браке и семье). Про это надо писать простым языком, может быть через комиксы, рисунки детские, раскраски.

Московская школа гражданского просвещения выражает благодарность своим партнерам из "Русской планеты" за расшифровку и литературную обработку беседы.



Подробнее
Список выпускников федерального i-класса 2013 годадата:23 декабря 2013   время:03:41 ;  автор:- Редакция сайта -

Выпускниками федерального i-класса 2013 года стали:

Никита Сергеевич Аверьянов

Максим Сергеевич Александров

София Владленовна Белобровка

Денис Борисович Билунов

Александр Васильевич Босацкий

Василий Игоревич Быков

Елена Александровна Веселкова

Надежда Рашитовна Галимова

Гузель Илфатовна Гиматдинова

Леонид Михайлович Гонин

Николай Иванович Григорьев

Анастасия Владимировна Денисова

Батыр Махарович Джанкёзов

Софья Дмитриевна Ежова (Крапоткина)

Александр Владимирович Ермишин

Сергей Анатольевич Заец

Дмитрий Сергеевич Захаров

Сергей Юрьевич Калинин

Иван Алексеевич Калмыков

Амангельды Илесбайулы Калыбек

Татьяна Анатольевна Карченкова

Вера Владимировна Кишельгоф

Нина Ивановна Колипова

Игорь Анатольевич Коноплянкин

Михаил Иванович Костяев

Алексей Владимирович Крысенко

Владимир Иванович Кузин

Михаил Кронидович Кузьмин

Людмила Гавриловна Кузьмина

Павел Викторович Куликов

Расул Абдулхаликович Куртаев

Амина Саидовна Мелесова

Сергей Павлович Михнюк

Гарник Бабкенович Момджян

Максим Владимирович Оленичев

Вера Михайловна Пешкова

Сергей Анатольевич Пищулин

Алексей Иванович Плотников

Станислав Сергеевич Потапов

Марина Олеговна Потехина

Андрей Витальевич Рыбаков

Жанна Владимировна Савельева

Диана Айдаровна Садыкова

Владислав Александрович Сафонов

Виталий Александрович Сергеев

Мария Владимировна Сергеева

Юрий Иванович Сидоров

Никита Александрович Слепцов

Анна Сергеевна Смолярова

Алина Анатольевна Спиридонова

Елизавета Евгеньевна Строкова

Юлия Александровна Федотова

Ксения Львовна Филимонова

Елена Игоревна Финагина

Камилла Анваровна Хуснутдинова

Марс Маликович Черикчиев

Константин Владимирович Шавлыгин

Андрей Сергеевич Шальнев

Рафаэль Рустамович Шигабутдинов

Денис Александрович Ширяев

В комментариях вы можете оставить свои отзывы и предложения по программе.



Подробнее
1...34567...10
Путь : Главная / I-класс
Россия, Москва, Старопименовский переулок дом 11 корп. 1, 2-й этаж,
  телефон: +7 (495) 699-01-73
Все материалы на данном сайте опубликованы некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента. Указано согласно закону №121-ФЗ от 20.07.2012 в результате принудительного включения в реестр