Гражданскому обществу - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / Экспертные мнения / Кирилл Рогов: Ресурсный национализм 

Кирилл Рогов: Ресурсный национализм

Кирилл Рогов: Ресурсный национализм 17 октября 2014, 05:53 автор: - Редакция сайта -

Очередной феномен российской истории, требующий нашего понимания, состоит не только в переходе Кремля к политике экспансии и открытой конфронтации с Западом, но и в энергичной поддержке этого поворота со стороны значительной части населения. Именно эта поддержка придает сегодня новому путинскому курсу вид политически успешного, несмотря на колоссальные издержки, которые он с собой несет в будущем.

Широкую поддержку населением радикального антизападничества и территориального реваншизма обычно объясняют отложенным постимперским синдромом, дремавшей травмой распада СССР. Но такое объяснение ставит новый вопрос: почему эти настроения дремали предыдущие 20 лет? Почему карта Крыма играла столь малую роль в политической жизни прежде и вдруг оказалась джокером в руках Путина в 2014 г.?

Белая трещина

Проблема выглядит тем более интригующей, что еще недавно эксперты фиксировали совсем иные тенденции в общественном мнении: ослабление поддержки режима, рост гражданского и политического участия со стороны населения, растущий спрос на социальную, экономическую и политическую модернизацию. Было ли все это иллюзией? Почему партия белых ленточек, заявившая о себе зимой 2011-2012 гг., уступила историческую сцену партии георгиевских ленточек весной 2014 г.?

Несмотря на относительную малочисленность, партия белых лент отнюдь не была героическим и безнадежным выступлением маргиналов, далеких от реального большинства нации. За ее выступлением стоял фундаментальный процесс разочарования в путинской системе, набиравший силу на рубеже 2000-2010-х гг.

После кризиса 2008-2009 гг. в элитах внятно звучала критика докризисной модели развития. Слово «модернизация» стало самым модным словом медведевского правления и указывало на необходимость нового тура адаптации западных моделей развития. Массовое отношение к Западу быстро улучшалось после антизападного тренда 2007-2008 гг., сформировавшегося на волне экономических успехов и «маленькой победоносной войны» с Грузией.

С 2010 г. в социологических данных просматривалась тенденция разочарования в прежней модели. Динамика ожиданий, оценки перспектив российской экономики, институтов власти и политического курса имели в опросах выраженный негативный тренд — несмотря на восстановление экономики и на то, что оценки личного материального положения были позитивными и даже улучшались. Происходила переоценка эффективности существующей системы. Так, резко уменьшилось число тех, кто считал, что «вертикаль власти» — это благо для страны (с 42% в 2008 г. до 30% в 2012 г.). Если в 2008 г. 36% считали наиболее подходящей именно действующую модель развития, то в 2013 г. эта группа сократилась до 16%. Наоборот, доля выбравших в качестве предпочтительного вариант «демократия по образцу западных стран» составила в опросе 2008 г. 15%, а в 2013 г. выросла до 28%.

Но самым ярким проявлением разочарования были взметнувшиеся вверх оценки уровня коррупции. Эти оценки обычно отражают не столько реальный опыт респондентов, сколько общее представление об эффективности и «подотчетности» режима, о том, в какой степени он действует в интересах общего блага, а в какой — в корыстных целях. В опросах 2006-2009 гг. в среднем около 25% заявляли, что коррупции в последние годы стало больше, чуть более 20% — что ее меньше. В 2011-2012 гг. первая группа составляла уже 50%, а вторая сократилась до 7%.

На этом фоне неудивительно, что на протяжении 2012 г. лозунги Болотной в той или иной степени поддерживало около 40% опрошенных. Рост этих настроений, по сути, и стал питательной средой для взрыва политической активности в социальных сетях и на улицах Москвы зимой 2011-2012 гг.

Второй нефтяной дождь

Однако в 2012-2013 гг. Путину удалось изолировать протест от поддержки со стороны элит, подавить его организационное ядро, резко уменьшить его информационное присутствие и в результате посеять в части общества, которая была готова поддержать лозунги Болотной, апатию и уныние. Но успех политики реакции неверно приписывать исключительно решимости Путина в ограничении прав граждан, устрашении элит и подавлении независимых СМИ.

При взгляде на социологию протеста бросается в глаза существенный разрыв между числом тех, кто в той или иной степени поддерживал его лозунги, и тех, кто готов был и реально принимал в нем участие. Этот парадокс объясняется тем, что, в то время как оценки положения и перспектив страны в целом имели негативный тренд, оценки текущего личного материального положения оставались позитивными.

В этом нет ничего странного. Уже в 2010 г. цены на нефть резко выросли, а в 2011 г. достигли исторического максимума. Среднегодовая цена барреля Urals составила $109 (против $69 в 2007 г. и $94 в 2008 г.) и держалась около этого уровня в 2012-2013 гг. В результате ежегодные доходы России от экспорта в 2011-2013 гг. составляли около $520 млрд против $468 млрд в 2008 г. и $352 млрд в 2007 г. Реальные располагаемые доходы в кризис практически не сокращались. По итогам 2013 г. их рост к уровню 2009 г. в среднем составил 15%, а рост реальной заработной платы — 23%; по отношению к 2011 г. рост доходов составил 8%, а рост зарплат — 13,6% (при росте экономики на 4,8%). Очевидно, что такая динамика не способствует чрезмерному успеху оппозиции и в значительной мере объясняет низкую резистентность протеста. К давлению на оппозицию довольное экономической ситуацией общество осталось в целом равнодушно.

При этом в структуре и динамике доходов происходили важные изменения. Во-первых, если в 2005-2007 гг. доля социальных выплат составляла 12,1% в структуре доходов, а доля доходов от предпринимательской деятельности и собственности — 20,6%, то в 2011-2013 гг. первая выросла до 18,4%, а вторая упала до 14,1%. Кроме того, если в предкризисный период реальные доходы росли быстрее зарплат, то в 2011-2013 гг. соотношение поменялось на обратное. Это означало, что доходы в корпоративном (крупные и средние предприятия) и бюджетном секторах росли быстрее, чем за их пределами. Зарплаты в госуправлении и безопасности, здравоохранении, образовании, предоставлении коммунальных и социальных услуг (около 30% всех занятых) росли в 1,6 раза быстрее, чем в среднем по экономике. То есть медленнее в 2011-2013 гг. доходы росли там, где они непосредственно зависят от рынка (динамики продаж и заказов), а быстрее — там, где связь с рынком опосредованна или отсутствует. Увеличился трансферт доходов от рыночного сектора к нерыночному.

Выросли и расходы федерального бюджета: в предкризисном периоде они составляли в среднем 16,9% ВВП, в 2010-2013 гг. — 20,5%. Это позволило, жертвуя экономическим ростом, сохранить положительную динамику качества ряда публичных благ и зарплат бюджетников. Собственно, это и стало формулой размена, лежавшей в основе политической реакции: стабильность доходов в обмен на рост экономики. Несмотря на быстрое замедление роста, для населения экономическая ситуация в 2011-2013 гг. выглядела благоприятной.

Нефтяной Левиафан

Под ресурсным национализмом обычно понимают политику национализации нефтяной отрасли. В 1960-1970-е гг. многие развивающиеся страны вытеснили международные нефтяные компании и стали самостоятельно управлять нефтяными ресурсами. В фазе роста цен этот шаг позволил им быстро наращивать и эффектно распределять госдоходы, но затем обернулся рядом негативных последствий. В период низких нефтяных цен (конец 1980-х — 1990-е гг.) недостатки национализации вполне себя проявили. Однако новый виток роста цен в 2000-е гг. вызвал новую волну ресурсного национализма.

Однако мы склонны использовать это понятие в более широком значении. Под ресурсным национализмом мы подразумеваем авторитарную консолидацию, сопутствующую нефтяному буму и национализации нефтяной промышленности, оперирующую идеями частичной автаркии, форсированного антизападничества и борьбы за региональное лидерство. Среди наиболее ярких примеров можно упомянуть Ливию при Каддафи, исламистский Иран, Ирак при Хусейне и Венесуэлу при Чавесе. (Недавняя книга американского исследователя Дж. Колгана, анализирующая склонность нефтяных стран к войнам, оперирует теми же примерами, но предлагает несколько иные объяснительные механизмы.)

Ресурсный национализм можно считать проявлением «нефтяного проклятия». В современных работах по этой старой теме акцент делается на том, что эффект нефтяного проклятия связан не столько с самим фактом наличия нефти, сколько с тем, как выстроено управление ресурсами и рентными доходами. Один из крупнейших специалистов по нефтяному проклятию Майкл Л. Росс (UCLA) пришел к выводу, что надежные статистические подтверждения негативного эффекта от нефтяных доходов для институционального развития и роста прослеживаются лишь с конца 1970-х гг. То есть с момента, когда большое количество нефтяных стран произвело национализацию нефтяной отрасли.

Национализация ведет к росту доходов государства. Однако затем проявляют себя отрицательные стороны: резко возрастает волатильность доходов, снижается подконтрольность самого государства — оно меньше зависит от налогов граждан и бизнеса, формируются устойчивые рентораспределительные коалиции. Происходит экспансия государства в экономике: в небогатых странах со слабой финансовой системой национализировавшее нефтяную отрасль государство становится почти единственным источником инвестиций.

Граждане обычно горячо одобряют национализацию, но оборотной стороной этого одобрения становятся растущие ожидания. Огосударствление экономики ведет к снижению отдачи от нефтяных доходов для экономического роста. Государство оказывается зажато между ожиданиями граждан, претендующих на дивиденды от национализации, ухудшением качества управления нефтегазовыми ресурсами, возросшим влиянием рентораспределительных коалиций и сокращением частных инвестиций в экономику.

Вот и корень будущих проблем: роль государства в экономике увеличивается, ожидания населения и элит растут, а отдача от нефтяных доходов падает.

Два нефтяных бума

Рассматривая политэкономические процессы в России начала XXI в., мы должны помнить, было два периода нефтяного бума: 2004-2008 гг. и 2010-2013 гг. Общие доходы от экспорта в первый период (пять лет) составили $1,53 трлн, а во второй (четыре года) — $1,96 трлн, на 28% больше. При этом средние темпы роста экономики в 2004-2008 гг. составляли 7,1%, а в 2010-2013 гг. — 3,4%; среднегодовой прирост инвестиций — 15,6 и 5,4%, совокупный чистый отток капитала — $11,3 млрд и $232 млрд.

Два периода отличаются рядом важнейших структурных характеристик. Если в первый период Россия вступала с преимущественно частным нефтяным сектором, то во втором источник 2/3 экспортных доходов стал преимущественно государственным.

Одним из следствий стало изменение механизмов финансирования экономического роста. В начале 2000-х олигархи, стремясь закрепить доминирующее положение в экономике, инвестировали в смежные и не связанные с нефтяным секторы, способные генерировать прибыли и тем самым увеличивать отдачу экономики от притока нефтедолларов. Государственные олигархии начала 2010-х в основном этого делать не могли, а если делали, то преимущественно по политическим соображениям. В результате генераторами инвестиций стали государственные корпорации и банки, которые в силу недостатка в экономике длинных денег использовали преимущественно госсредства и иностранное финансирование.

В конце 2000-х правительство попыталось консолидировать промышленные и транспортные активы. Сформированные в результате гигантские холдинги стали основными получателями государственных (по сути) инвестиций, идущих через госбанки или из бюджета и госфондов. Все это вело не просто к падению эффективности инвестиций, но к тому, что рыночные сигналы и стимулы оказались в экономике подавлены или блокированы, а частные инвестиции все более вытеснялись. (Это не единственный механизм, обусловивший снижение отклика экономики на приток нефтедолларов, но, пожалуй, наиболее важный по своим последствиям.)

Перерождение режима

Как и предсказывает модель Росса, национализация нефтяной отрасли ведет к снижению подотчетности государства и политическим дисбалансам. Олигархи начала 2000-х создавали противовес государственной и силовой бюрократии, в той или иной степени представляя интересы всего частного бизнеса. В условиях неустойчивой правовой и институциональной среды они были заинтересованы в легализации капиталов на Западе, что также формировало ограничения для политического (и внешнеполитического) курса.

Квазигосударственная олигархия начала 2010-х, сформированная под крылом распределительной системы и институтов государственного насилия, напротив, видит в открытой экономике угрозу и стремится укреплять свою внутреннюю, домашнюю легитимность за счет конфронтации с внешним миром.

Разрушение политических балансов (далеко не оптимальных) и огосударствление экономики привели к серьезному напряжению внутри сложившейся системы. Выяснилось, что даже максимальные экспортные доходы больше не генерируют роста.

Это напряжение проявило себя сначала в провале «партии власти» на выборах 2011 г. и массовых демонстрациях 2011-2012 гг., а затем в украинском кризисе 2014 г. В условиях начала стагнации сформировавшаяся модель стала терять легитимность, прежде обеспеченную устойчивым ростом экономики и доходов. Потребовались принципиально новые обоснования доминирующей роли государства в экономике и эксклюзивного монополистического режима в политике.

Миссия вместо развития

Описанный механизм нефтяного проклятия сводится к тому, что на фоне растущей роли государства экономика перестает переваривать деньги. Противоречие между сохраняющимися высокими доходами от экспорта и невозможностью транслировать их в экономический рост компенсируется поиском идеологической миссии, будь то панарабизм, экспансия боливарианизма или — в российском случае — идея реставрации геополитического влияния СССР. Нефтяное богатство, вытесняя рынок, подрывает экономику и государственные институты. Переход к мобилизационной модели (мотивированный внешней конфронтацией) становится попыткой заморозить, затормозить этот процесс: консолидировать ресурсы, сохранить легитимность и контроль над аппаратом.

Причины крайней отзывчивости населения к ресурсному национализму связаны с эффектами нефтяного богатства. Огосударствление экономики увеличивает и численность, и экономический вес реципиентов распределительной системы. Переход к конфронтации и «национальной мобилизации» — это политическое обоснование перераспределения ресурсов от рыночного сектора к нерыночному и квазирыночному в условиях прекращения роста общего объема ресурсов.

Экономические успехи ресурсной державы формируют завышенные ожидания и самооценку, но не вызывают ни уважения, ни симпатии у окружающих (особенно соседей!), рассматривающих ресурсную модель как аномалию, а принесенное ею богатство — как незаслуженное преимущество и угрозу собственному суверенитету.

Правительство и население оказываются объединены драмой ресурсного изобилия и становятся заложниками формируемой им институциональной среды. Эта драма и это заложничество и проявляют себя в феномене ресурсного национализма — попытке найти ценностное оправдание нефтяному изобилию и невозможности использовать его для финансирования традиционных механизмов развития.

Источник: Ведомости - часть 1, часть 2



нет комментариев




Путь : Главная / Экспертные мнения / Кирилл Рогов: Ресурсный национализм
Россия, Москва, Старопименовский переулок дом 11 корп. 1, 2-й этаж,
  телефон: +7 (495) 699-01-73
Все материалы на данном сайте опубликованы некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента. Указано согласно закону №121-ФЗ от 20.07.2012 в результате принудительного включения в реестр