Гражданскому обществу - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : Главная / Экспертные мнения / Филип Буббайер: Процесс над Realpolitik 

Филип Буббайер: Процесс над Realpolitik

Филип Буббайер: Процесс над Realpolitik 11 ноября 2011, 12:15 автор: - Редакция сайта -

Проблема целей и средств в современной России

Еще двадцать пять лет назад русские жили совсем в другой стране. Советский Союз, считаясь всё ещё сильной мировой державой, не оставлял шанса большинству своих граждан открывать для себя внешний мир. За границу выезжали единицы и те, лишь после тщательной проверки. Как сильно это разнится с сегодняшним днем и как хорошо встречать русских в России и за рубежом, зная, что государство не следит за ними так пристально, как прежде. Но хотя многое поменялось, многое осталось неизменным. Мы все еще будем правы, если станем утверждать, что конфликты, разрушившие в 80-е годы советскую систему, не разрешены и ныне. Крах Советского Союза - это не конец процесса, а всего лишь эпизод в бесконечном споре: управлять ли Россией при помощи авторитарного режима или же отдать предпочтение диалогу между властью и обществом1. Исчезновение Советского Союза многое изменило, но проблемы, с которыми сталкивается страна, никуда не делись.

Возможно, главным после развала Советского коммунистического режима стало понимание, что если Россия хочет удержаться и даже преуспеть на мировой арене, ей надо разработать сущностно иную реальную политику (realpolitik). Этот термин, означающий метод управления страной, отсылает нас к имени Отто фон Бисмарка, прусского канцлера, который пропагандировал применение военной мощи (железом и кровью) в интересах своего государства и который объединил Германию силой. Этот термин закрепился за любым типом политики, основанной на сугубо практической выгоде, соединенной с макиавеллистским пренебрежением к нравственности. Согласно realpolitik в мире трудно выжить, и выживают лишь те, кто не останавливается ни перед чем: военная и экономическая мощь должна быть достигнута любой ценой. В этом смысле realpolitik – это наука выживания в нашем опасном мире.

Realpolitik в понимании Бисмарка содержит зерно истины: политикам не следует быть наивными: нет народа, который согласится, чтобы его правители были готовы разменять интересы страны на какие-то иллюзорные идеалы. Но у реализма есть и отрицательные стороны - политики редко сдерживают свои обещания - по крайней мере, в долгосрочной перспективе. Например, методы, к которым прибегал сам Бисмарк, привели к тому, что он оставил немцам очень тяжелое наследство. Объединяя свою страну фактически за счет Франции, он в самом сердце Европы создал источник враждебности, который представлял угрозу для самой Германии и в конце концов привел к Первой Мировой Войне. Продвигая конституцию, полную внутренних противоречий, он оставил нестабильную политическую систему своим наследникам. Политика Бисмарка выглядит значительно менее позитивно, если смотреть на нее не из времени её осуществления, а в исторической перспективе.

Российские и советские правители нередко были привержены этому типу реализма, отчасти из-за географических особенностей, усложняющих управление страной. Угрозы извне, приходящие с Востока, Юга или Запад, заставляли правителей стремиться к консолидации и модернизации страны. Используя насилие и агрессию ради выживания, ограничивая роль общества в принятии ответственности за свою страну, правители России часто создавали долгосрочные проблемы, которые было очень непросто решать.

Хорошей иллюстрацией тому могут быть реформы Петра Великого. Целенаправленно модернизируя военную систему России, Пётр смог выиграть Северную войну. При этом путь, выбранный для модернизации, расколол страну на культурном уровне, и культурное единство нации так и не было восстановлено за всё время царского правления. Подобным образом усиление государства при Екатерине Второй имело двоякие последствия: например, раздел Польши был выигрышным в смысле приращения территории и, соответственно, большего влияния в Европе, но при этом в стране появились группы настроенных враждебно подданных, которыми было весьма трудно управлять. К тому же и Пётр и Екатерина, несмотря на свои уверения в необходимости большей эффективности и подотчётности государственного управления, не соглашались и в самой малой мере поступиться своей абсолютной властью. Это привело к углублению раскола между властью и обществом и, в долгосрочной перспективе, ослабило государство, а не укрепило его.

Модель, созданная ими, продолжала действовать в XIX и XX веках: хотя территория и экономическая мощь страны продолжали расти, но медлительность правителей в отношении народного недовольства и неспособность услышать тревожные сигналы со стороны появляющейся интеллигенции, привели к новым внутренним расколам и к слабости государственного организма. Русско-Японская и Первая Мировая война с очевидностью продемонстрировали, что политическая система страны не соответствует её империалистическим амбициям. Территориальный рост империи не сопровождался реформами, способными поддержать её в будущем. Разумеется, у страны было много возможностей эволюционировать политически, например, во время реформ Александра Второго, но отказ царей отойти от автократического принципа, лишал реформы плодов. Например, было трудно создать условия для верховенства права, когда сами правители не считали себя ответственными перед законом. Созидательные преобразования, осуществляемые земствами, которые могли бы стать основанием для постепенного поступательного развития, были проигнорированы царским режимом, чувствовавшим себя все более неуверенно, и потому обратившимся к узкому национализму в попытке сплотить нацию. Неспособность власти различать между умеренной и радикальной оппозицией привела к тому, что в 1905 году эти оппозиционные силы на короткое время вступили друг с другом в союз, создав ещё большую угрозу режиму. К сожалению, реформы П.А.Столыпина, которые были во многом стратегическими и дальновидными, не были доведены до конца из-за убийства Столыпина и последующей войны.

Самыми яркими и, несомненно, самыми жестокими людьми, осуществлявшими такую realpolitik, были Ленин и Сталин. С самого начала Ленин с большим энтузиазмом стал следовать учению «цель оправдывает средства», с пренебрежением относясь к мысли, что политика должна иметь своим источником некие высшие нравственные принципы. Всё, что составляло интерес пролетариата, а интерес этот определяла Партия, было верно per se. Так террор и гражданская война, если они являются средствами консолидации партийного правления, вполне оправданы. Готовность применить крайнюю жестокость сопровождалась чрезвычайным оптимизмом, что однажды наступит день, когда счастливое, сплоченное общество заживет в счастливом мире. Большевикам не приходило в голову, что средства, которые они использовали, гарантировали достижение лишь ближайших целей, ставя под угрозу само существование нового государства, которым они теперь управляли. Сам факт того, что режим пришёл к власти насильственным путём, означал, что он всегда будет испытывать недостаток легитимности. Не приходило в голову большевикам и то, что они опорочены теми методами, какие они используют. Привыкнув к власти произвола, они утратили всякую способность понимать, что действительно правильно и полезно для страны, и действовать исходя из такого понимания.

В частности, сталинская революция стала ярким примером того, как краткосрочные цели достигаются ценой утраты возможности долгосрочного надежного развития. Основываясь на искаженных представлениях об истории России, Сталин запустил процесс скорой индустриализации, веря, что можно «нагнать и перегнать» Запад за десять лет, и начал коллективизацию, которая в конечном итоге превратилась в гражданскую войну. Эта широкая и непоследовательная кампания привела к многочисленным жертвам и упорному сопротивлению. Сама партия была приведена к согласию ежовщиной. Единство было достигнуто с помощью террора. На очень примитивном уровне такая политика достигла некоторых из поставленных целей. Сталин действительно создал военную машину, которая смогла победить Гитлера, и заложил основы для превращения страны в сверхдержаву. Но, модернизируя страну посредством террора, Сталин создал общество, скованное страхом, закрытое, не отзывающееся на критику и невосприимчивое к новым идеям. Стагнация брежневских времен берёт свое начало в несбалансированном динамизме сталинских лет. С этой точки зрения, долговременные результаты сталинской модернизации имели совершенно разрушительный характер.

То же относится к решению Сталиным национального вопроса. Депортации народов во время Второй Мировой войны, репрессии против украинских и балтийских сепаратистов способствовали созданию чего-то внешне напоминающего единство, но попытка решить этнические вопросы через насилие обернулась всего лишь консервацией ненависти на долгие годы и передачей следующему поколению наследия, отравленного враждой. Этнические распри, особенно на Кавказе, и на сегодняшний день остаются для России одной из сложнейших проблем.

Наследники власти Сталина столкнулись с проблемой хорошо знакомой и последним русским царям: они пытались поддерживать национальные претензии на глобальном уровне, в то время как политическая система страны этим претензиям не соответствовала. Хрущёв и Брежнев, каждый на свой лад, настаивали на том, что социализм будет построен в установленные сроки, даже не думая, при этом о тех изменениях, которые необходимо осуществить, чтобы система могла быть конкурентоспособной внешнему миру. Даже сделанная Косыгиным изнутри системы попытка провести умеренные экономические реформы не открыла путь для дальнейших преобразований, и в то же время находившихся вне системы более решительных инакомыслящих принуждали к молчанию, ссылали или запирали в психиатрические больницы. Руководители послесталинской эпохи совершенно не были заинтересованы в новых и непривычных идеях. К тому же они были в большой степени изолированы – как показало принятие решения о вторжении в Афганистан, круг людей на вершине власти был крайне узок.

Главная проблема состояла в том, что советские руководители хотели реформ на своих условиях. Увы, к Горбачёву это относится в той же степени, что и к его предшественникам, хотя в их ряду он выглядел более решительным и новаторским. Те, кто осуществляли «перестройку» очень верно чувствовали необходимость серьезных политических реформ. Однако, настаивая на отходе от догматического марксизма, они мыслили в сравнительно узких идеологических рамках базы и ни в коем случае не собирались делиться властью. Иллюстрацией может служить введение «гласности», которая рассматривалась как хорошее средство для обеспечения массовой поддержки существующему режиму и изначально подавалась в рамках идеологии ленинизма. Разумеется, гласность быстро стала развиваться в присущей ей самой динамике.

В самом общем плане коллапс Советского Союза, как и коллапс царизма, стал следствием несоответствия претензий реальности. К тому же в советской политической практике и идеологии не существовало адекватной связи между моралью, законностью и политикой. Методы, к которым прибегали Ленин и Сталин, и в первую очередь - террор, оказались совершенно непригодными для создания новой цивилизации, о которой они мечтали, уже не говоря о создании стабильного государства. Насилием невозможно создать здоровое общество. Инструменты, которые использовали советские правители, чтобы удержать власть, сильно затруднили жизнь их преемников и, в конце концов, привели к исчезновению самого государства, которым они правили.

Большая часть этих исторических уроков касается как России, так и Советского Союза и отражает модели управления которыми пользовались как в дореволюционной, так и в послереволюционной России - хотя готовность Советского режима прибегать к террору была существенно большей, чем в царское время. Однако в советской истории были особенности, присущие только ей, которые внесли свой вклад в неудачу советского эксперимента.

Безусловно, существенной была экономическая политика режима. Неспособность режима обеспечить производство потребительских товаров и услуг, сколь либо сравнимых по качеству с западными, подрывала доверие к режиму в обществе. Корень проблемы - в ущербности идеологии, которая отказывала человеку в праве удовлетворения частнособственнического инстинкта. Подозрительное отношение Советов к рынку и сопутствующая ему враждебность к крестьянству привели к катастрофе, из которой страна только сейчас начинает выходить. Поразительно, что на закате советской эры большая часть продуктов питания производилась на приусадебных клочках земли: экономическая система, не признававшая частную инициативу, всё более от неё зависела. Проблема возникла не на пустом месте. Еще философ Семен Франк в своем эссе «Этика нигилизма», опубликованном в «Вехах», предупреждал, что в эгалитаризме революционной интеллигенции присутствует подозрительное отношение к благосостоянию: «Интеллигенция любит только справедливое распределение богатства, но не самое богатство»2.

Еще один урок из советской истории имеет отношение к сфере духа. Россия дорого заплатила за свой отказ от религии. Известно, что дореволюционная церковь находилась в такой тесной связи с царским консерватизмом и национализмом, что для неё не нашлось места в современной жизни и в сердцах интеллигенции. Однако, оказавшись вне религии, под властью большевиков, страна лишилась ориентиров в различении добра и зла. Это привело к двум последствиям: с одной стороны коммунистическая этика стала окончательно релятивистской, что открыло ей возможность оправдывать любые жестокости; с другой стороны, низвержение «буржуазной» морали обернулось тяжелым грузом, а не освобождением: в новой системе ценностей людям приходилось бесконечно менять свои действия и суждения так, чтобы они укладывались в рамки каждой новой инициативы режима. Лишившись своей богатой духовной традиции, страна оказалась отсеченной от здоровых корней и потеряла нравственные ориентиры, а беспринципные люди с намного большей легкостью теперь достигали власти и пользовались ею. Ирония состоит в том, что режим до такой степени приверженный атеизму, в действительности, как никакой другой нуждался в религии  для осуществления своей главной задачи – творения «нового человека». Христианство бросило вызов эгоизму иным, и намного более существенным образом, чем это когда-либо смог сделать коммунизм. В конечном итоге государственная мораль, столь часто являвшаяся маской лицемерия, только умножала цинизм.

Отчасти проблема лежит в вере большевиков, что одни политические изменения могут дать начало новому обществу. В этой вере они были близки к ранним якобинцам во Франции, которые считали, что политика в силах переделать человека. Революционеры, в нетерпеливом стремлении увидеть падение царского режима, придерживались бакунинских взглядов, что само разрушение старой системы даст начало чему-то новому. Эта идея отличается предельной наивностью. Авторы «Вех» оказались пророками, оспаривая это утверждение и объясняя, что простого изменения политического режима вовсе недостаточно без глубокого преобразования сознания. В своей статье «Героизм и подвижничество» Сергей Булгаков говорил о нетерпении, свойственном марксистским кругам: «Интеллигенция живет в атмосфере ожидания социального чуда, всеобщего катаклизма, в эсхатологическом настроении»3. Нетерпение и внешний героизм революционеров должны уступить место иному настроению, более искреннему и сдержанному, утверждает он.

Важно не забывать, что падение коммунизма содержало в себе этическую и духовную составляющую. Либералы очень верно поняли события 1989-1991 годов как осуждение закрытости общества и потребность в ином, более прозрачном управлении и соблюдении законов. Кроме того, в конце 80-х годов существовала важная патриотическая повестка дня - призыв к восстановлению национальной идентичности народов, которая долгие годы подавлялась. Но та сила, которая привела к разрушению Советского Союза, была не просто либеральной или националистической, она была соединена с глубоким нравственным страданием, порожденным деяниями советского режима. Александр Яковлев при всей двусмысленности его карьеры, ссылался как раз на это, говоря, что перестройка была «революцией совести»4. Действительно идея «совести» была на устах во все перестроечное время: во множестве публиковавшихся тогда книг и статей содержались призывы к исцелению совести, выражались сожаления в безнравственности общественной жизни, а политики говорили, что будущая общественная жизнь должна быть намного крепче связана с моралью. Отчасти это была реакция на внешние события, но это был и результат внутреннего процесса: люди задавали себе вопрос, не шли ли они на ложные компромиссы, и не надо ли им было более решительно выступать против коммунизма. Этот нравственный дискомфорт сопровождался ростом интереса к религии, поскольку некоторые полагали, что трагедия страны имеет духовные причины.

Покаяние было еще одной доминирующей идеей этих лет. Количество людей, посмотревших фильм Тенгиза Абуладзе  "Покаяние" (1987 г.) показывает, сколь силен был духовный голод в то время в стране. В 1991-1992 была сделана попытка добавить к дискуссии о покаянии политическое измерение. Такие деятельные люди, как Владимир Буковский, пытались создать движение, чтобы запустить в постсоветской России процесс, подобный Нюрнбергскому. Не для того, чтобы вызвать жестокую реакцию против бывших членов партии, но чтобы трезво посмотреть на преступления прошлого. Однако, возможность для такого нравственного переосмысления вскоре миновала. Остается открытым вопрос, удалось бы осуществить такой процесс на практике, ибо никогда с легкостью не удавалось в подобных случаях отделить преступников от их жертв. И все же неспособность осудить сколь бы то ни было серьезным образом преступления коммунизма, приносит России огромный вред: без расчета с преступлениями прошлых лет, неисправимы и последствия этих преступлений. Склонность ума умалчивать о дурных проступках, преодолевается с большим трудом, равно в России и в любом ином месте на земле.

Раскаяние и признание неправоты действий не есть признак слабости. Приведём простой пример: те русские (а именно восемь из них), которые выступили в 1968 году с протестом против вторжения Советского Союза в Чехословакию, вовсе не были, как их обвинили, нарушителями общественного спокойствия и непатриотами, напротив, они имели полное право поднять вопрос о вторжении, поскольку оно подрывало отношения русских людей с народом Чехословакии и затрудняло переосмысление социализма в гуманистическом ключе. Неспособность советского режима поддержать чешских реформаторов и пересмотреть официальную идеологию, отбросило страну на пару десятилетий назад. В этом смысле выступление восьми демонстрантов было действительно ответственным действием. Выступая в суде во время слушания их дела, Лариса Богораз подчёркивала, что каждый гражданин ответственен за политику своего государства и что их действия были правильными, несмотря на их кажущуюся неэффективность: «Если бы я этого не сделала, я считала бы себя ответственной за эти действия правительства… Я решила, в конце концов, что для меня это не вопрос пользы, а вопрос моей личной ответственности»5.

Отчасти проблемы сегодняшней России вызваны отсутствием доверия к ней соседей (разумеется, другой вопрос, всегда ли можно доверять этим соседям). При этом шаги к установлению доверия сразу же приносят заметные плоды. Пример тому – решение Российского правительства опубликовать дополнительные документы о массовом убийстве поляков в Катыни, на что сразу позитивно отозвались в Польше и в Европейском Союзе. Подобные действия - которые едва ли были возможны в Советском Союзе – ведут к укреплению чувства безопасности и к сотрудничеству. Как показывает опыт других стран в последние десятилетия сам факт принесённых извинений или признания неправоты способен смягчить сердца и способствовать началу политического диалога.

Доля привлекательности Ельцина как лидера была в понимании не только политической, но и моральной слабости концепции коммунизма. Его готовность пойти против партийного аппарата в демократическом направлении убеждала и поражала, несмотря на то, что основывалась отчасти на популизме и оппортунизме, а само время его правления было омрачено расцветом коррупции. Страна не преодолела ощущение кризиса, разделившись на лагеря в результате проведённых реформ. Его ранние экономические реформы своей поспешностью и революционностью напоминали действия большевиков, но надо при этом признать, что реформирование старой экономической системы никогда не бывает делом легким и популярным. Социальное разделение, которое стало следствием экономического освобождения совпало с экономическим спадом в конце 1990х и в этих условиях демократия выглядела, как «грязные западные делишки», которые отравляли всё хорошее, что было в российском обществе. Приверженцы «жёсткой линии» воспользовались этим, чтобы вместе с силовыми структурами оправдать курс на более авторитарную форму демократии.

Ситуация снова изменилась, когда Ельцин ушел со сцены. Движение в сторону более свободного общества, пусть и неоднозначное, в конце 90-х остановилось, а при Путине и Медведеве стало обратным. Всё, начиная от зажимания гражданского общества, манипуляций выборов ради стабильности, использование законодательной системы в политических целях – всё является тревожными симптомами того, что российские лидеры не убеждены в необходимости более широкой и открытой политической системы. К тому же чрезмерный упор на использование военной силы для решения проблем на Кавказе – хотя и допустимое в трудных обстоятельствах – заставляет предположить, что в целом для решения проблем по-прежнему используется силовой метод. Очевидно, что российские лидеры продолжают быть приверженными старым формам realpolitik. Причиной возвращения к политическому реализму в его самом циничном проявлении может быть факт утраты Россией, как и Британией и Францией, в последние десятилетия своей империи, а надо признать, что это (в чём убедились сами западноевропейские страны) довольно болезненный процесс. Так в некоторых русских появляется тоска по старым временам и методам, которые когда-то работали и давали результаты.

Риторика Путина и Медведева говорит об их выборе в пользу либерально-консервативной политики, в которой сочетались бы либеральные принципы и сильное государство. Это разумный выбор, и дискуссию о нём можно найти ещё у Бориса Чичерина и Петра Струве. Поэтому подобный путь развития может быть представлен как исконно русский. Проблема заключается в том, что когда доходит до дела, либеральные принципы применяются в экономике, а в политике – консервативные. Диспропорция достигает таких размеров, что российская эволюция становится версией китайской модели развития. Заманчивость китайской модели в том, что она представляет собой некую ипостась расчётливой realpolitik, которой так долго в России благоволили. При этом проблема автократической модернизации китайского типа, как показывает история последних десятилетий Российской империи, заключена в сужении пространства для принятия решений и в этом смысле чревата ослаблением государства. Но такая модель всегда находит поддержку элит, которые не хотят делиться своей властью, чему яркий пример - российская политическая жизнь сегодня.

Фактом остаётся то, что политическая система стала или - если быть точнее - осталась коррумпированной. Для страны это очень усложняет любую попытку решить главные свои проблемы, на что часто ссылаются и Путин и Медведев: коррупция заложена в самой природе российской экономики и российского общества. В свою очередь население отказывается слушать обличения коррупции от политиков, для которых произвол в использовании власти является повседневным. В индексе коррумпированности, составляемом Transparency International, Россия занимает крайне низкую позицию, что говорит о несостоятельности её попыток справиться с этой проблемой. Этот факт как минимум отпугивает инвесторов, не говоря уже о том, что делает Россию непривлекательным местом для жизни людей. Отчасти вину за коррупцию в России можно переложить на появление нерегулируемого рынка, однако явление коррупции совсем для России не ново, а с 1991 года и приобрело дополнительные черты. Довольно живой чёрный рынок существовал ещё в советское время, а партийные лидеры всегда с готовностью пользовались своими особыми привилегиями. Решение руководителей страны не проводить реальных политических реформ делает бессмысленной любую попытку борьбы с коррупцией. Невозможно освободить экономическую систему от коррупции, пока в политической системе господствуют отношения покровительства.

Другая проблема лежит в двусмысленном отношении России к Западу. Естественно, что российские лидеры испытывают разочарование, сталкиваясь с двуличием западных стран, случаев которого без сомнения много. Но при этом всё ещё существует тенденция обвинять в своих проблемах Запад. Отношение к Западу выглядит довольно непоследовательным: в трудную минуту (будь то экономический спад или угроза терроризма), Россия ждёт поддержки, но как только ситуация выравнивается, сразу меняется тон и Россия готова даже прибегать к угрозам для достижения своих целей. Очевидно, что отношения России и Запада не нормализированы. Само сравнение с Западом для России оказывается ущербным. В статье Бердяева в «Вехах» он критикует революционную интеллигенцию, которая ставит правосудие выше истины6. Вопрос отношений с Западом может быть рассмотрен подобным образом: лидеры и мыслители порой оценивают политику с той точки зрения, ведет ли она к поощрению национальной гордости или к её ущемлению, вместо того, чтобы посмотреть с верна ли эта политика, или ошибочна. Поэтому русским часто трудно оценивать непредвзято, какая политика правильна для их страны.

Едва ли у России получится быстро набрать экономическую мощь, с которой можно претендовать на звание сверхдержавы, поэтому лучшим шансом для неё быть влиятельной в мире остаётся путь «мягкой силы». С одной стороны страна и элита находятся не в самом выгодном положении для подобной стратегии. До сих пор являясь весьма иерархическим обществом, Россия с трудом сможет встать на путь коллегиального принятия решений. Многие скептически оценивают возможность страны приспособиться к другим методам управления, полагая, что политическая культура здесь традиционно антидемократична. Привлекательность Евразийской концепции, которая стала популярна после развала СССР, возможно состоит в том, что она даёт красивое культурное объяснение авторитарным традициям России и узаконивает иерархическую природу российской политики. Хотя самые агрессивные формы realpolitik были типическими чертами российской политики, важно помнить, что российская история знает и другие примеры. Существует серьёзная интеллектуальная традиция, которая может лечь в основу иному подходу к власти и намного лучше послужить России в долгосрочной перспективе.

Поздние советские годы дают примеры такого реализма другого рода. Например, самые знаменитые русские диссиденты, Солженицын и Сахаров, могут многое предложить, придерживаясь при этом разных идеологических позиций. В эссе «Расскаяние и самоограничение как категории национальной жизни» из сборника «Из под глыб» (1974) Солженицын пытается сформулировать более смиренный тип политического действия, подчёркивая важность духовности и ценность раскаяния и внутреннего развития<7. Если о реалистичности его идей по поводу развития российского Северо-Востока можно спорить, основная этическая направленность всего эссе впечатляет. Приверженность Сахарова к правам человека и его работа в конце 80-х годов по созданию конституционного аппарата, в котором будет представлен каждый голос, отражает его либеральный и светский подход к решению вопросов. К тому же оба они дали примеры понятных и легко применимых форм сопротивления: Солженицын с его активным призывом «жить не по лжи»8 и Сахаров с его толстовским выступлением против любой несправедливости «я не могу молчать»9. На примере этих личностей мы видим серьёзную русскую традицию ненасильственного сопротивления.

Традиция, заданная авторами «Вех», указывает и на реализм другого рода. Хороший пример - идеи Семена Франка, еще одного «либерал-консерватора». В одной из своих последних книг Франк писал о необходимости противопоставить охватившему Советский Союз большевистскому утопизму «христианский реализм»10. Франк имел в виду политическую философию, которая соединяла бы в себе разумную постепенность в социальных преобразованиях с осознанностью духовных и нравственных обстоятельств. Конечно, он говорил об общих принципах – решать проблемы в теории всегда проще, чем на практике. И все-таки «христианский реализм» - это еще одна идея из тех, что могут быть полезны сегодняшней России.

В действительности среди российских авторов - и в ХХ веке, и раньше - немало мыслителей, чьи работы можно было бы взять за отправную точку для новой, альтернативной политики. Неверно полагать, что сторонники авторитарных способов решения проблем - самые характерные представители российской политической мысли. Сегодня, в 2011 году, оптимизма начала 1990-х годов давно нет, но к нему нужно будет вернуться, если российское общество захочет реализовать весь потенциал своей страны. Если общество действительно создаст новое видение величия России, то россиянам нужно будет подумать о выстраивании нового ряда идеалов и ориентиров, о создании такого взгляда на будущее страны, за которым стоит иная, нравственно более состоятельная форма реализма.

Внутренние сотрясения России не закончились с развалом СССР. Напряжение, которое существовало в конце 80-х между произволом партийной власти и зарождающейся конституционной системой сохраняется в России по сей день. Два вида реализма ведут борьбу друг с другом: один за более авторитарную форму управления во имя стабильности и выживания, другой пытается укоренить политику в рамках закона и нравственной традиции сознания. Если реализм второго рода получит широкое распространение в России - а это, несомненно, потребует упорства и политической воли со стороны российских лидеров и российского народа - то появится возможность выстроить более глубокие отношения между обществом и государством и укрепить доверие между Россией и её соседями. И тогда мир станет восприимчивее к России, и страна сможет внести в мировое развитие, вклад по-настоящему достойный величия ее культуры и глубины ее мудрости.

Стоит отметить, что Россия - не единственное общество, которому пошло бы на пользу расставание с архаичными формами realpolitik. С подобной проблемой сталкиваются государства Запада, страны Азии и Африки. В каком-то смысле, каждая страна и каждый человек постоянно оказываются перед выбором - жить ли им по правилам циничного реализма, который может обеспечить сиюминутный успех, или обратиться к реализму морально более состоятельному, который принесет плоды в отдаленной перспективе.

________________________________________________________________

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Один из вариантов такого анализа можно встретить у Ричарда Саква, The Crisis of Russian Democracy: The Dual State, Factionalism and the Medvedev Succession/Кризис российской демократии: двоевластие, партийность и приход к власти Медведева (Кембридж, 2011).

2 С.Л.Франк, “Этика нигилизма”, Вехи (Москва, 1909), стр. 201.

3 С.Н.Булгаков, “Героизм и подвижничество”, Вехи, стр. 42.

4Александр Яковлев, Предисловие, Обвал, Послесловие (Москва, 1992), стр. 269.

5Цитата из книги Натальи Горбаневской, Полдень (Франкфурт/M, 1970), стр. 325-327.

6См. Н.А.Бердяев, “Философская истина и интеллигентская правда”, Вехи, стр. 1-22.

7А.С.Солженицын, “Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни”, Из-под глыб (Париж, 1974), стр. 115-150.

8Впервые опубликовано в самиздате в 1974 г.; см. А.С.Солженицын, “Жить не по лжи!”, Публицистика (Париж, 1981), стр. 168-172.

9Андрей Сахаров, Мемуары (Лондон, 1990), стр. 6.

10С.Л.Франк, Свет во тьме (Париж, 1949), стр. 402-403.

______________________________________________________________________________

Статья опубликована в книге "Россия на рубеже веков. 1991-2011" и предоставлена редакцией сборника для эксклюзивной публикации на сайте Московской школы политических исследований.

Перевод с английского: Инна Березкина



нет комментариев




Путь : Главная / Экспертные мнения / Филип Буббайер: Процесс над Realpolitik
Россия, Москва, Старопименовский переулок дом 11 корп. 1, 2-й этаж,
  телефон: +7 (495) 699-01-73
Все материалы на данном сайте опубликованы некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента. Указано согласно закону №121-ФЗ от 20.07.2012 в результате принудительного включения в реестр