Известно, как реагировала на пробуждавшееся в стране гражданское сознание российская бюрократия еще в 60-е годы XVIII века во время заседаний екатерининской Уложенной комиссии, когда зашла речь об отмене крепостного права. Она ответила: народ еще не созрел для свободы, его надо к этому подготовить. И пока шла эта «подготовка», не без влияния идей Французской революции, в самом начале которой была провозглашена, как известно, знаменитая «Декларация прав человека и гражданина» (1789), в России снова заговорили о «правах гражданина» и о свободе: Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву», декабристы, поэты.
Но что характерно, и на это обычно не обращают внимания. В начавшейся, наконец, подготовке и проведении реформы 1861 года («бескровной русской революции», как назвал ее с гордостью Достоевский) участвовали только просвещенная интеллигенция и просвещенное дворянство, но не участвовало так называемое третье сословие, то есть, казалось бы, наиболее заинтересованная в этой «революции» буржуазия, появившаяся в результате развития товарно-денежных отношений. Она не выдвигала естественных для нее прав: права на свободу личности, совести, равенства граждан перед законом, защиты от произвольного ареста, неприкосновенности частной собственности. К гражданским и политическим правам, которых долгое время добивалась европейская буржуазия, выступая против феодальных прав и аристократических привилегий, русская буржуазия фактически до начала XX века была равнодушна.
Поэтому, я думаю, не случайно в своем стихотворении «Поэт и гражданин», опубликованном в 1856 году, поэт и одновременно журналист-предприниматель Н.А.Некрасов вопрошал:
Но где ж они? Кто не сенатор,
Не сочинитель, не герой,
Не предводитель, не плантатор,
Кто гражданин страны родной?
И несколькими строчками выше известная фраза: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан».
Потом вспоминаю другого поэта – декабриста К. Рылеева и его забытую формулу: «Я не поэт, я гражданин». И прихожу к заключению, что не просто «обязанность», но чувство свободы было присуще этому человеку и гражданину.
Именно этого – чувства свободы и стремления к ней – боялась царская, а затем советская власть, поскольку, как и царская, она была абсолютно уверена, что «власти не потребно право – ей достаточно закона». И оправдывала свою политику и действия «социалистической законностью», не нуждавшейся в праве как основе юриспруденции. И при этом в стране широко употреблялось слово «гражданин». Но в каком значении? В значении «гражданин начальник». Так в тюрьмах, судах, в прокуратуре и заключенные, и даже только подозреваемые в неблагонадежности и причастности к оппозиции люди могли обращаться к официальным лицам, свидетельствуя тем самым о взаимной отчужденности «граждан» в соответствии с волюнтаристским представлением о законе.
А если отвлечься от укоренившихся при советской власти привычек при употреблении слова «гражданин», что оно все-таки означает? Ведь ясно, что гражданин это не только член гражданских организаций, и тем более не профессия, не должность, не обозначение принадлежности к патриотам или не патриотам, к «правым» или «левым». Как очевидно и другое, что оно употребляется обычно в процессе общения людей, в основе которого лежат сложные человеческие отношения, опосредованные институционально.
Появилось же это слово, когда житель города, или горожанин, объявил себя гражданином (англ. citizen, фр. citoyen). То есть, по меркам исторического времени, сравнительно недавно – в Декларации прав человека и гражданина эпохи французской буржуазной революции, которая подвела своего рода итог предшествующему политическому развитию европейского общества, и было провозглашено, что «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах».
А в России, где борьба за свержение самодержавной власти радикальной интеллигенцией закончилась победой пролетариата? Мог ли наш народ – без права частной собственности, политических свобод, независимой судебной системы, свободы слова – стать действительно гражданами? И что делать сегодня, когда процесс буржуазно-демократического развития страны начала XX века, прерванный в 1917 году, снова скован авторитарной бюрократической властью?
Необходимо, прежде всего, преодолевать взаимное недоверие между людьми на путях гражданского просвещения и осознания смысла свободы. Поскольку свобода это не выбор, как принято думать, между свободой и не свободой, так как сам выбор возможен только в условиях свободы, которая, как говорил Кант, растет вместе со степенью моральности в общественных делах.
Свобода, как и мораль, абсолютна, это очевидно, но наше отношение к морали, как и к свободе, должно быть относительным, то есть оформленным в виде правовых юридических норм, так как чисто механическим путем моральную норму вывести невозможно. Моральный опыт можно извлечь только из окружающей действительности, и тогда абсолютное, не переставая быть абсолютным, становится относительным. В этом смысле свобода, подобно естественному свету Солнца, благодаря которому мы видим окружающий мир, воспринимаем пространство, различаем в нем различные предметы, оттенки цветов, позволяет людям, сознающим себя гражданами, тоже видеть, что их окружает в общественном пространстве, и узнать, для чего существует правовое государство, создаются демократические институты и как они работают.
Цель Гражданской энциклопедии – показать, что слова «свобода» и «гражданин» стоят в одном ценностном ряду, и если мы это поймем, как граждане страны, вступившей на путь экономической свободы, мы научимся соблюдать и защищать наши общие гражданские и политические права, гарантированные Конституцией. А значит, и контролировать власть и бюрократию, участвуя в политической конкуренции и отстаивая свои взгляды в публичном пространстве.
нет комментариев