Борис Макаренко ответил на вопросы i-класса

В России модели модернизации имеют крайне либеральный характер, несмотря на патернационалисткую социальную политику в России, результаты модернизации крайне низки и крайне не стабильны уже на протяжении десятилетия. Российский рост на высокой стоимости газа и нефти, был в основном направлен на политическую поддержку действующей власти, национальных элит и полицейских функций, чтобы не допустить меж-этнических противоречий 90-х. Таким образом, говорить и строить выводы об ускоренной модернизации в России довольно сложно. В мире есть несколько примеров, когда авторитарные режимы создавали благоприятную атмосферу модернизации (Южная Корее, Китай, Чили), балансируя интересами политической и экономической элиты и создавая в большей степени благоприятную среду для модернизации экономки, создавая технологический уклад, вовлекающий в интеграционные связи сельскохозяйственный и постиндустриальный. Вспомним, что экономика Южной Корее была долгое время была закрытой, а закрытость поддерживалась авторитарным военными режимами. Сегодня мы видим страну – мирового лидера разделении труда и крупнейшего мирового производителя танкерного флота, электроники, космических технологий и медицины. Например, чего только стоит концепция превращения Южной Кореи в страну медицинского туризма, позволяющую проводить высокотехнологичное медицинские операции и не просто экспортировать высокотехнологичное медицинское оборудование, а привлекать в страну особых туристов и этот бизнес имеет свою особую специфику. Это не просто толчок развитию других секторов экономики - транспорт, сервис, логистики и т.д. Это бизнес, который зависит не от природных факторов, от кризисов, революций и других рисков.
Естественно, что все описанные последствия потребуют время и такой переориентации национальных ценностей, которые бы получили высокий уровень доверия и позитивную оценку со стороны большей части населения. Такую привлекательную идеологию не может предложить ни системная оппозиция, ни "несистемная" оппозиция, ни экономическая элита, ни политическая элита в силу того что, этих идей нет на внутриполитическом пространстве. Однако если эта идея будет сформулирована, то она потребует открытого разговора с обществом. Для российского общества, которое не имеет чётких границ стратификации, такой открытый разговор возможен тогда и только тогда, когда в «жертву» будут отданы «верхушечные» коррупционнеры.
В противном случае компенсировать эти издержки будет крайне сложно и, главное, как объяснить обществу - для чего необходимы очередные реформы (реформы реформируемых реформ)?
С другой стороны, у власти из реальных инструментов воздействия на общественное мнение останется лишь два механизма: это вестернизиция массовой культуры, как это происходило и происходит в России, и право неконтролируемого выезда из страны.
Понятно, что получить нестабильное поставторитарное транзитное государство со всеми вытекающими последствиями, где могут столкнуться интересы всех геополитических игроков, в том числе транснациональных компаний, в лице того же Газпрома, Рос-нефти – перспектива, которая неизбежно со временем повлечёт реанимацию забытых геополитических проектов в Европе.
Поэтому абстрагируясь от негативных и позитивных дивидендов такой реформации необходимо чётко понимать четыре вещи, которые прямым образом влияют на формирование общественного фундамента модернизации:
1. В большинстве случаев и уже традиционно в странах СНГ, процесс институциональной суверенизации выражался формированием относительно автономных структур модернизации, практически не получивших общественной легитимации. Особенно ярко этот процесс проявился в России (РАО ЕС, Газпром, ЖКХ, Роснано, реформирование высшего и среднего образования, реформирование правоохранительной системы, армии и т.д.). Казалось бы, децентрализации экономических и политических институтов создаёт прекрасные предпосылки для ускоренной модернизации. На самом деле власть оказалась в ловушке экономических интересов плутократии (не олигархии – см. словарь).
2. В идеологическом и политическом оформлении модернизации видна тенденция поиска «своего особого пути развития», которая привязана к конкретному политическому лидеру или группе интересов. Примеров таких политических практик очень много: Лужков - Москва, Путин - Олимпиада, Медведев – Информационное общество, Прохоров – Ёмобиль (Президент), Единая Россия - ЯдРо и т.д. Так или иначе, сравнивая механизмы функционирования политической власти можно выделить следующие центры политической суверенизации элит:
а) в России – это тандем В.Путин против Д.Медведева с мощной центр - периферийной вертикалью власти, закрытым элитным трафиком, политической неопределённостью кандидатов (элита сама выбирает кандидатов для инкорпорации и сама определяет требования к кандидатам, которые нигде не оглашаются публично), «родственными» связями и когда случай имеют решающее значение в выборе кандидата, чем общественный авторитет, знания, умения и компетенции.
С другой стороны, экскорпорация в элитной среде таит реальную опасность для власти в связи с тем, что обиженные инсайдеры могут принести больший вред системе, повышая «индекс протестности». Резкое отстранение от власти групп инсайдеров порождает контрэлиту, которая действует по правилам, которым они следовали на вершине власти, перенося эти же механизмы в оппозицию (системную, несистемную) (Б.Немцов, А.Касьянов, М.Лужков). Хотя продукты частичной экскорпорации, в основном представители элиты, отмеченные в различных коррупционных скандалах, лишаются части политического капитала, тем не менее, такое отрешение имеет в большей степени формализованный и закрытый характер (лишение формальной государственной должности при сохранении определённых объёмов властных ресурсов и капиталов, приобретённых в ходе элитной «деятельности»).
3 Любая попытка лидеров модернизировать политическую систему или каким-то образом институализировать ростки социального капитала наталкивается на сформировавшуюся в этой среде коррумпированную бюрократию и правовой нигилизм. Парадокс многих постсоветских моделей модернизации заключается именно в отсутствии позитивного социального капитала. По словам профессора Гарвардского университета Р.Патнема: «..в обществах, где помимо всего прочего, социальный капитал оказывается, не востребован, он повышает собственную капитализацию за счёт клановых и коррупционных практик, так как в самой природе термина «капитал» существует необходимость его трансформации в другие виды капитала…». Так все «короткие волны» модернизаций в постсоветской России (национальные проекты, укрупнение субъектов, административная реформа и т.д.) напоминают игру слепого с глухим. Общество в силу сохранившейся памяти о проводимых в СССР модернизаций (индустриализация, освоение целины, перестройка) казалось бы готово пойти на определённые «жертвы», консолидирующие общество ради будущих итогов модернизации, но политические, экономические и социальные решения идут в разрез этих ожиданий. Так, например, жаркое лето и наводнения лета 2010 года показали, что реальное улучшение жизни людей возможно только через катаклизмы, т.е. идея революций ещё по-прежнему является движущей силой, а реформы ЖКХ или программы переселения из ветхого жилья оказались политически и социально провальными, государство не может принять серьёзных мер против расхищения бюджетных средств и коррупции. Попытка включить в этот процесс «общероссийскую» партию «Едина Россия» приобретает черты политического абсурда, когда партийные функционеры становятся в ряды демонстрантов, протестующих против законов, принятых их коллегами в Государственной Думе и исполняемые своими же партийцами.
4 Основная проблема постсоветской модели модернизации, которую пытаются решить лидеры СНГ, заключается в определении соотношения наднационального и национального факторов. Попытка найти автономную универсальную консолидированную систему, опирающейся на некую наднациональную сегрегационную идентичность, коллективную безопасность и историческую миссию наталкивается на конфликт различных типов идентичностей и ценностей, который ведёт к пониманию о неизбежном и радикальном изменении цивилизационного кода титульных этносов этих стран. С другой стороны, такое изменение цивилизационного кода включает в себя целый комплекс негативных факторов, ведущих к потере национальной идентичности (прежде всего потеря культурных ценностей и языка, выступавшие основным лозунгом приобретения суверенитета в условиях распада СССР). Губительный тотально-насаждающийся изоляционизм (социальный политический, международный, экономический, личностный), насильственное обезличивание и универсализация идентичностей по «минимально-серым стандартам» напоминает некую кальку с марксизма начала XX века. Воинствующая проповедь полной автономности человека и общества от всех видов ценностей, унаследованная из «единственно верного учения рефреном звучит с экранов телевизоров и со страниц прессы». По словам Н.Нарочинской существующее в российском народе «…саморазочарование и исторический нигилизм, ощущение вытеснения на обочину истории…» ведёт к утрате инстинкта продолжения жизни исторической. «…мы превращаемся в народонаселение, совокупность граждан с отметкой в паспорте. Это уже не нация, а территория…»,
5 Современный этап развития характеризуется возрастающей ролью информационных ресурсов, когда средства массовой информации обладают мощным с потенциалом влияния, являясь важным и самостоятельным элементом системы политического управления, они активно участвуют в формировании политической позиции населения. На процесс взаимодействия власти и населения оказывает влияние целый ряд факторов и, в первую очередь, значение имеет политическая конъюнктура, включающая различные скандалы, слухи, события государственного и местного значения, происшествия, а также экономическая конъюнктура политической кампании. Просматривается зависимость между структурными характеристиками общественного мнения и сюжетными направлениями информационного пространства: средства массовой информации хорошо знают болевые точки социального пространства, и умело играют на настроениях людей, отнюдь не в целях информирования населения, а, прежде всего, в интересах своих политических заказчиков. Глубина проникновения СМИ в структуру предвыборных политических настроений, практически неограниченный выбор в методах воздействия на населения нередко способствуют отторжению людьми выборов. Специфику коммуникативных процессов между властью и населением образуют ряд специфических черт, а именно: стилистические особенности в рассмотрении социально-важной проблематики — активно используются некорректные формулировки, понятийный аппарат, допускается использование оценок в описании социальных проблем; взаимосвязь и взаимопроникновение сюжетов между собой, насыщение социально-бытовых, хозяйственных вопросов политической составляющей; участие нескольких сюжетных аспектов в формировании тематической линии информационного пространства. Содержательное наполнение образу политика придаёт сюжетный контекст его присутствия в информационной среде. В период различных политических кампаний актуальная проблематика жизни общества используется властями в качестве инструмента борьбы со своими политическими конкурентами, насыщаясь пристрастными оценками событий и участвующих в них политиков, сужая тем самым рамки возможно конструктивного обсуждения проблем.